через пороги. «А может на харчевой и Данилу встретите», закончил любезный приказчик. «Да как же, спрашиваю, он один через пороги проезжает?» — «Да больше на веслах.» Ну, думаю я, хорош же должно быть этот Данило, если один делает то, при чем дай Бог 5-6 управиться. Так и сделали: переложили в новую лодку вещи и порешил я воспользоваться крайнею любезностью приказчика и переночевать на «харчевой» — кстати, и потолковать можно будет. В Линдозере впервые видел я лодку, сшитую ивовыми прутьями, так как хозяин сам шьет лодки. Такая лодка отнюдь не менее прочна, нежели всякая иная, а пожалуй даже и прочнее будет. Лодки здесь крайне неуклюжи и заметно, что все делаются по образцу чуть ли не Ноева ковчега; кабы сюда (т. е. конечно не в Линдозеро на Сегежу, а хоть бы в Повенец) да школу кораблестроения и управления! Много бы пользы было, да видно Повенцу вместе со всем Онежским озером суждено от Аллаха ждать, ждать — и ничего не дождаться.
LXI
Прежде чем рассказывать о тех впечатлениях, которые я вынес из пребывания моего на «харчевой», я полагаю, здесь будет вполне уместно дать хоть малейшее понятие об огромном лесном богатстве описываемых мною мест, о том, как эксплуатируются эти богатства и как могли бы эксплуатироваться при более порядочном хозяйстве и при отсутствии варварски-разбойничьего отношения к лесу промышленников и тех, кому сие ведать надлежит. Леса в Олонецкой губернии занимают огромнейшую площадь в 10,5 миллионов десятин — это одно из весьма немногих богатств губернии, так как пахотные земли составляют такую малую долю общей площади губернии, что об них и говорить не стоит. Только страшно выносливый горб русского человека, поставленного в самые отвратительные экономические условия и климатом, и людьми, которые и думать забыли об этом крае, может кое-где сделать из болотины пашню и, решительно из любви к искусству, сеять рожь и овес, которые то не взойдут вовсе, то не успеют дозреть. а то и взойдут и даже дозреют, но в количестве сам-друг посева. Если бы к лесу олонецкому да приложить руку, если бы его не разграбляли, как res nullius, если бы правильно расходовать его, если бы весь он шел в дело так, как делается это за границей — сильно разбогател бы олонецкий крестьянин, так как, быть может, к той поре он распростился бы навеки с своею охотою быть вечно у кого-нибудь в кабале и питаться крошками со стола господ, когда мог бы сам быть господином и питаться яствами, которыми обильно уставлены столы. Самые обширные лесные пространства находятся в Пудожском, Повенецком и Петрозаводском уездах, т. е. в тех именно, где народонаселение не так густо, где подсечное хозяйство не успело еще распространиться до такой степени, как напр. в уездах более густо населенных, в каргопольском, вытегорском, лодейнопольском и олонецком. Где народонаселение особенно густо, там в настоящее время начинает уже ощущаться недостаток в лесе; леса истощены здесь губительным подсечным хозяйством и представляют до крайности жалкий вид; кустарник, да обгорелые, кривые деревья свидетельствуют о том, что цивилизация проникла сюда, но цивилизация лишь папуанская, отнюдь не большая, так как право захвата, минута — вот на чем она основывается, нет думы о будущем, о том, что будет делать, чем будет кормиться сын, внук. Мне надо быть сытым — руби, жги, паши, сей, а там что Бог даст! Но конечно надежда на Бога обманывает: через четыре, много, года пал, огнище бросается за негодностью и только ползучий кустарник свидетельствует по прошествии нескольких лет, что цивилизатор папуанец приложил к этому месту свою ручку и сделал вопиющее дело, даже преступление, сгубивши на веки богатую растительность и бросивши, как негодь, через три-четыре года загубленное место. Только сохранившиеся чудом пеньки свидетельствуют путнику о тех строевых лесах, среди которых селился здесь русский человек, и грустно станет за то, что все еще не вышел он из своего папуанского момента развития. Чем дальше уезжаешь от сел, тем лес становится и гуще и лучше; в особенности он хорош там, где слой производительной почвы достаточен для произрастания его. Но присущая русскому человеку охотка хоть кое-как поковырять землю да посеяться часто увлекает крестьянина и не весть куда от его логова; ищет он сележных мест, во время своих полесовных странствований, и лишь только выдастся такое местечко где-нибудь, тотчас попалит он его и начнет работать почти впустую, чтобы года через три посеять рожь или ячмень, которые уродятся сам-друг и едва хватят ему на месяц, ну на два в смеси с такою дрянью, которую переварить может только такое толоконное брюхо, каким несомненно обладает русский человек, да вот еще кореляк, который, право, мало в чем отличается здесь от русского: тоже мнет, так же подголодывает, так же вечно работает другому на пользу и живет в кабале, в которую попадает всенепременно, словно иначе и быть не может. И русские, и кореляки здесь зачастую едят такой хлебец: ячменная солома предварительно просушивается и толчется в деревянной ступе; по истолчении в мягкие волокна, мелется на ручных жерновах (зачастую по недостатку на покупку каменных — на деревянных) вместе с рожью или ржаною мукою, которой обыкновенно примешивается только 7-ю часть против соломы. Потом «хлебушко» растворяется и печется обыкновенным образом. Изредка, и то разве в семействах позажиточнее, в ячменно-соломенный хлебушко на половину входит ржаной муки. Но и ячменная солома не у всех бывает и тогда употребляют ржаную, которая «не в пример грубее будет для нутря». Хлеб из неё выходит жестче и неприятнее на вкус ячменного. К ячменно-соломенному хлебу трудно привыкнуть без боли, а к ржано-соломенному наш барский желудок — белоручка и ввек не привыкнет; я было попробовал, так и не рад был жизни: живот пухнет и бурчит, как кипит что в нем. Но все это только цветочки, а есть еще и третий разряд хлеба — унеси мое ты горе! Ел я и этот и долго потом каялся. Весною, после первого грома непременно, сдирают с сосен кору, отделяют нижнюю беловатую оболочку от верхних толстых слоев коры, сушат и потом кладут на горячие уголья, чтобы «дух смоляной выгорел». Как только эта белая оболочка от жара примет красноватый цвет, ее толкут в ступе и мелят на ручном жернове. Потом к сосновой муке прибавляют от 7 до 7,5 пропорции ржаной муки и из этой смеси обыкновенным образом приготовляют хлеб, растворяя с вечера, а то «не убухнет
