Читаем без скачивания Поколение пепла - Алексей Доронин

Неожиданно Мазаев стучит вилкой по бутылке. Все поняли — Хозяин будет говорить тост.

— Предлагаю выпить за наш прекрасный город, — произносит он. — Где еще есть столько возможностей для человека, да?

Остаток вечера проходит в непринужденной обстановке. Но непринужденной лишь для него. Остальные сидели, как кролики в террариуме. Чтобы развлечь патрона, старший конюший и главный надсмотрщик за батраками устроили боксерский поединок до первой настоящей крови. Потом главный егерь — начальник над всеми охотничьими партиями догхантеров, которому выпал жребий, вынужден был кукарекать под столом, веселя гостей. Потом директор электростанции пел под гитару любимый шансон Хозяина.

Вина и коньяки сменялись водкой, но виновник торжества пит умеренно и следил, чтобы другие даже в такой день не перебирали. А у него были другие радости.

Внезапно у дверей, где застыли как изваяния двое гвардейцев, возникла суматоха. Мазаев перевел туда взгляд. По его сигналу охранники втащили в зал юркого седеющего мужика в пиджаке с замшевыми накладками. Осторожно раздвигая гостей, плечистые «быки» подвели его к месту, где во главе стола стоял резной палисандровый трон. Тот что-то хотел сказать, и начинал тараторить, предано глядя снизу вверх на Мазаева.

Слов никто не расслышал, но все увидели их действие. Лицо олигарха исказилось и потемнело, а несколько капель вина из бокала пролились на скатерть. Он сделал резкий взмах рукой и вскочил со своего места. От натяжения скатерти полетела на пол и разбилась вдребезги ваза с цветами, и тут же, как по мановению волшебной палочки, все разговоры смолкли — установилась абсолютная тишина, так что стало слышно, как шипят пузырьки в бокалах с только что налитым шампанским.

Ни говоря ни слова, Мазаев сделал знак Олегу Цеповому, своему помощнику по связям с общественностью, который в некоторых кругах был известен как Череп. Тот взял человека в пиджаке под локоть, и вместе они вышли в коридор, оставив недоуменную публику сидеть в пиршественном зале в ожидании грозы.

Прикованный к батарее человек больше не оправдывался и не умолял о пощаде. Для этого у него слишком сильно распухло разбитое сапогами лицо.

— Нет, дружок, для тебя все только начинается, — пообещал олигарх, делая знак Черепу.

Бывший помощник депутата райсовета нанес лежащему еще несколько ударов резиновой дубинкой. Бить его дальше ногами Хозяин запретил.

В глубине души Мазаев понимал, что виноват он сам, а вовсе не главный агроном, который испробовал на своем лице тяжелые сапоги с металлическими вставками, в которых Череп, имевший еще степень кандидата философских наук, инспектировал фермы и поля Заринска.

Но всего ведь в голове не удержишь, тем более, когда от сельского хозяйства ты далек, как от луны. Этот козел должен был хотя бы поставить его в известность, чем засеял ЕГО поля весной!

Испугался, наверно. Мазаев всегда старался культивировать в людях эту эмоцию. И во всей иерархической пирамиде его компании она спускалась сверху вниз, от начальства к подчиненным. Она, как он знал, хорошо мобилизует людей и заставляет их и работать, и думать, и отвечать за свои поступки.

Видимо, старший агроном был непозволительно мягким. Ведь в головотяпстве был виноват и кто-то из его подчиненных, простых полевых агрономов. Но он даже сейчас не пытался повесить вину на них. Понимая, что он, Мазаев, с мелочью разберется проще. Вздернет или, в качестве новой забавы, затравит медведем. Голодную зверюгу недавно изловили в горах и держали в стальной клетке.

А он думал, что бог не выдаст, свинья не съест. Так пусть пеняет на себя.

У этих генно-модифицированных семян, которые они заказали за год до войны в Новой Зеландии и Голландии — морозоустойчивых, неприхотливых и дававших прекрасный урожай — был всего один недостаток. Как и все гибридные сорта они приносили урожай всего раз, а потом необходимо было приобретать новые. Первое поколение гибридов не было бесплодным, нет. Но из их семян во втором поколении росло все, что угодно, кроме необходимой культуры.

Это было оправдано в старом мире, хотя и не необходимо. Но теперь эта однажды сделанная ошибка поставила им шах и мат.

По сигналу хозяина гвардеец вылил на обмякшего человека ведро воды из подземного источника, но не ледяной, а просто холодной, чтоб пришел в себя, а не испустил дух.

Мазаев знал, что если узника завтра освободить и поставить на ту же должность, тот будет трудиться вдвое усерднее, помня о холодном каземате, сапогах, дубинке и наручниках.

— Очнулся, Мичурин? — Хозяин выкрутил до противного хруста его ухо. — Ну что, еще денек посидишь или понял, как ты нас подставил?! Фу, мразь…

Мазаев зажал платком нос. Еще и обоссался, паразит.

— Отцепите это дерьмо и принесите ему пожрать. И переодеться, — приказал он двум гвардейцам, потом повернулся к Черепу. — Еще раз проколется, к мишке его. А пока Бесфамильного ко мне приведи. Живо.

Бесфамильный стоял в ванной комнате и подравнивал волосы на затылке электробритвой. Денщика у него не было, к барству он не был приучен. Зато с детства усвоил: настоящий пацан не должен уделять своей внешности слишком много внимания, как педик, но и выглядеть как чмо ему никак нельзя. А так как на причесон времени не было, лысая голова была оптимальной: врагам на страх, бабам на заглядение.

Он сбрил щетину с подбородка, освежился одеколоном и взглянул в зеркало. Остался доволен увиденным.

Бесфамильный не был подкидышем — это была его настоящая фамилия от рождения. Если сравнить его лицо в зеркале со старой фотокарточкой, где он, подстриженный под машинку, стоит по стойке смирно среди таких же аккуратно, но казенно одетых мальчиков и девочек, то сразу бросалось в глаза одно сходство. Колючий взгляд черных цыганских глаз, не обещающий ничего хорошего.

С самого детства судьба не очень-то его баловала. Правильнее было бы сказать, что она была повернута к нему тыльной стороной. Это уже потом, повзрослев и возмужав, Бес понял, как надо поступать с теми, кто повернулся. А тогда не знал, и жизнь казалась ему невероятно сложной.

Своих родителей он помнил смутно. Где-то на самом дне памяти копошились тусклые образы, похожие на бледных плоских червей. Но они были безумно далеко. И ни одного теплого и милого среди них не было. Где-то в закоулках прошлого звучали искаженные хриплые голоса, но не заставляли сердце сжиматься. По правде говоря, Алексей не знал, что сердце способно сжиматься.

Одним хмурым февральским утром его привели в большой дом, где пахло хлоркой и подгорелой кашей, а стены были выкрашены в кислотный зеленый цвет; привели чужие и незнакомые люди, среди которых была строгая тетя в синей форме, которую мальчик не видел ни до, ни после. Это место чем-то напоминало детский садик, но отличалось от него витающим в воздухе ощущением западни, из которой просто так не выпустят. Тетя, назвавшаяся Мариной Сергеевной, психологом, сказала мальчику, что его родители уехали в другой город — «надолго», и что пока его новый дом будет здесь. И ушла.

Дом. Это действительно был дом, но с приставкой «детский».

Уже в первый день пребывания в его стенах соседи по комнате рассказали пацану, как все произошло на самом деле. Супруги Бесфамильные были общительными людьми. Поэтому каждый второй день — и это помимо воскресений и праздников — у них в квартире собиралась большая компания для (как и было занесено в протокол) «совместного распития алкогольных напитков». Людьми они были простыми, поэтому за напитками ходили не в магазин, а к тете Клаве из третьего подъезда. Был святой праздник Крещения.

Маленький Алешка в веселье участия не принимал, хотя иногда батя и наливал ему на донышко стакана дерущую глотку жидкость. В тот момент он гулял во дворе, предоставленный самому себе. Потом он поймет, что отсутствие излишней родительской опеки пошло ему на пользу и приучило надеяться только на себя. И вот однажды, когда они, и мать, и отец были в нужной кондиции, один из давних приятелей, не только алкоголик, но и наркоман, проломил им головы молотком и забрал из небогатой квартирки все, что смог унести. А перед тем как покинуть ее, облил диван, шторы и ковры бензином и запалил. Когда приехали пожарные, выгореть успели все комнаты. Изуродованные трупы владельцев седьмой квартиры опознали только по месту обнаружения.

Нельзя сказать, что это причинило ему сильную боль. Мальчуган лишь хлюпнул и высморкался в грязный кулак. Нет, не от слез. С того момента, как он осознал себя, он не плакал, разве что от очень сильной боли — папка, да и мамка иногда зверели и лупили его уже не в воспитательных целях, а чтоб прибить. Просто у него постоянно текли сопли, ведь он ходил зимой все в том же осеннем костюмчике.