Я вздрогнул и закрыл глаза, ибо вспомнил испуг купальщиков с «Морской феи», когда они заметили острый треугольный плавник в заливе у побережья Санто-Доминго.
19. О разорванных путах, о перевернутой лодке и о прибытии «Золотого дракона»
И вновь зазвучала заупокойная молитва, и, когда солдаты расступились, я снова увидел распахнутые створки железной статуи, но теперь все острые стальные шипы ее были окрашены в ярко-алый цвет и тонкие струйки крови стекали с них на выскобленные добела доски платформы. Это было жуткое зрелище, но страх почему-то полностью покинул меня, уступив место яростной злобе и ненависти. И тем не менее, взглянув на лицо монаха, я мог бы поклясться, что ему нравится вся эта кошмарная картина не более, чем мне; я подумал, что он просто фанатик, убежденный в необходимости творить зло во имя победы над ересью ради утверждения высших догматов своей веры; но что касается капитана Гамбоа и испанца с родимым пятном, то они просто упивались ею, о чем свидетельствовало выражение их лиц, а мне страстно захотелось хоть на мгновение стиснуть пальцы у них на горле.
Настал черед мастера Трелони, и бедняга поистине мужественно встретил свою судьбу.
Наконец никого больше не осталось, кроме каютного юнги и меня; к этому времени вся платформа вокруг подножия статуи была красной и скользкой от крови, а снизу доносились всплески могучих хвостов морских чудовищ, сражавшихся за свою добычу. Мальчик-юнга упал в обморок на палубе, и я подумал, что эти бесчеловечные изверги могли бы помиловать хоть его, так как он не в состоянии был поклониться Железной Деве, даже если бы и захотел. Призвав на помощь все мои знания латыни, я попытался заступиться за мальчика, но получил сильный удар древком алебарды по зубам; зазвучала погребальная молитва, тело мальчика было поднято и без всяких церемоний брошено за борт. Я возблагодарил Господа за то, что бедняга был без сознания, и приготовился к собственной кончине. Словно вспышка молнии, в моем сознании промелькнули воспоминания о де Кьюзаке, о госпоже Марджори, о коричневой шкатулке, об убийстве де Папильона. Я вновь увидел перед собой пиратскую галеру и Фила Бартлоу, постукивающего каблуками по ее палубе. Я почувствовал петлю, затягивающуюся у меня на шее, как тогда, на рыночной площади Портсмута, и вспомнил жаркую схватку на дороге в Плимут. Я подумал о моем добром друге Саймоне Гризейле и почувствовал радость оттого, что его нет здесь, среди нас, приговоренных к смерти; и тут зазвучало заунывное пение, и я понял, что час мой настал. Я поднял глаза и невольно вздрогнул от неожиданности: белое пятнышко на горизонте, которое я принял за крыло чайки, в конце концов и впрямь оказалось кораблем, приближавшимся к нам с каждой минутой. Надежда забрезжила во мне, потому что путы, стягивавшие за спиной мои локти, были непрочными, а ярость придавала мне силы безумца.
— Мужайтесь, мастер Клефан, и прощайте, — печально напутствовал меня сэр Джаспер, когда створки статуи раскрылись передо мной.
— Как бы не так! — твердо возразил я и, решительно шагнув вперед, опустился на колени на залитые кровью моих товарищей доски помоста. Позади послышались изумленные голоса, и до моего слуха донеслось глухое проклятие сэра Джаспера. Монах встал передо мной и благословляющим жестом высоко поднял массивный крест, возведя глаза к небу; я еще ниже опустил голову, сцепив зубы и моля Господа придать мне силы. До предела напружинив мышцы рук, я резко выгнул спину, чувствуя, что все мои сухожилия готовы вот-вот разорваться. От напряжения кровь прилила к моей голове и в глазах поплыли темные круги; тонкий линек врезался в тело, вызывая нестерпимую боль, но тут раздался легкий треск, веревка лопнула, не устояв перед натиском, и я был свободен С торжествующим возгласом я вскочил на ноги, угодив головой прямо в живот монаху: тот от неожиданности взмахнул руками, поскользнулся и, чтобы сохранить равновесие, сделал шаг назад. Послышался короткий вопль, заглушенный ворчанием механизма, приводившего в действие створки Железной Девы, доски помоста затряслись, но я уже не замечал ничего Я развернулся и молча прыгнул на ближайшего ко мне солдата, лицо несчастного буквально провалилось под ударом моего кулака, и я вы хватил пику из его ослабевших пальцев прежде, чем он растянулся во весь рост на палубе. Не мешкая я бросился на шеренгу опешивших алебардистов, но те прыснули от меня в разные стороны, точно кучка испуганных овец. Больше для забавы, чем по необходимости, я сшиб одного из них, пересек полуют и спрыгнул вниз, на палубу Двое матросов попытались остановить меня, но одного я свалил ударом кулака, а другого схватил за грудки и грохнул о мачту с такой силой, что услыхал, как треснул его череп, и он свалился на палубу безжизненной грудой.
Никто не решался больше трогать меня, считая, что я сошел с ума; впрочем, они были не так уж далеки от истины, и я невредимым добрался до фордека и вскочил на бульварк. Обернувшись в сторону кормы, я заметил черную фигуру, выпавшую вниз с платформы, — фигуру, одетую в длинную черную сутану, изорванную во многих местах, сквозь дыры в которой виднелось окровавленное тело; фигура на мгновение мелькнула в воздухе и исчезла в волнах, вспененных хвостами гигантских прожорливых акул. Это был отец Мигель, монах, по неосторожности занявший мое место в утробе Железной Девы и встретивший там кончину, предназначавшуюся мне.
Я был настолько поражен увиденным, что взмахнул руками и громко вскрикнул, но тут раздался мушкетный выстрел, и я почувствовал жгучую боль в левом предплечье, словно меня ударили раскаленным докрасна железным прутом; потеряв от толчка равновесие, я свалился за борт и погрузился в морскую пучину.
Я был не настолько глуп, чтобы тут же вынырнуть на поверхность; проплыв под водой как можно дольше, насколько хватило воздуха в легких, я осторожно всплыл и огляделся, отфыркиваясь и моргая от соленой морской воды, заливавшей мне лицо. Но как только голова моя показалась над волнами, с борта галеона затрещали мушкетные выстрелы, и пули подняли вокруг меня фонтанчики брызг, хоть ни одна из них в меня не попала; я снова нырнул и выплыл еще дальше, и так продолжалось до тех пор, пока я не очутился вне пределов досягаемости мушкетного огня. Тем не менее, хотя пули теперь были мне не страшны, я не чувствовал себя в безопасности, сожалея о том, что у тощего монаха слишком мало мяса на костях, чтобы подольше удержать голодных акул, так как мысли о них вызывали во всем моем теле неприятный озноб, проникавший до мозга костей, и я каждое мгновение ждал, что оно будет последним. Раненое предплечье болело, и из него обильно сочилась кровь, но море было спокойным, и я сумел, оторвав подол от рубахи, с помощью зубов туго перевязать рану и кое-как остановить кровотечение. Утомившись после этой далеко не простой манипуляции, во время которой мне пришлось изрядно наглотаться морской воды, я лег на спину, решив отдохнуть, и увидел, что с галеона спускают лодку. Что-то у них там не ладилось, так как она постоянно дергалась на талях, ныряя вниз то носом, то кормой и сильно колотясь о борт судна. В конце концов ее удалось спустить на воду; четверо мужчин прыгну ли в нее и принялись грести в мою сторону, тогда как на галеоне подняли фок и бом-кливер, чтобы вывести судно из дрейфа. Я как можно выше высунулся из воды и уловил мелькнувшие в отдалении белые полотнища парусов незнакомого корабля. С галеона тоже заметили его, и мне оставалось лишь надеяться, что это английское судно и там заинтересуются причиной необычной мушкетной пальбы на палубе испанца. Я снова лег на спину и постарался собрать воедино все свои силы для встречи с приближающимся яликом.
