— А у своей тетки ты первоначальный вклад раздобыть не можешь?
— Ни пенса. Она ведь из тех женщин, которые вообще не выкашливают, и все тут. Ее дополнительные доходы тратятся на пополнение коллекции заплесневелых табакерок. Когда я гляжу на эти табакерки и представляю, что любая из них, если распорядиться ею разумно, сразу же поставила бы мои стопы на путь к богатству, только врожденная честность не позволяет мне ее стырить.
— То есть они хранятся под замком, так?
— Это горько, малышок. Нестерпимо горько, жестоко и иронично. Она покупает мне костюмы. Она покупает мне шляпы. Она покупает мне штиблеты. Она покупает мне гетры к ним. И более того: настаивает, чтобы я носил этот чертов хлам. А результат? Мало того что мне в них дьявольски неудобно, но к тому же мой экстерьер производит абсолютно облыжное впечатление на случайно встреченных типчиков, которым я, быть может, должен какую-нибудь мелочишку. Если я разгуливаю в таком виде, будто мне принадлежит Монетный двор, не так-то просто убедить их, что у меня нет возможности тут же вернуть им их мерзкий фунт, четырнадцать шиллингов и одиннадцать пенсов, или сколько их там. Говорю тебе, малышок, это так меня угнетает, что нервный срыв уже не за горами. С каждым днем возрастает необходимость выбраться из Уимблдона и начать независимую жизнь. Но тут без наличности не обойтись. И вот почему я озираюсь по сторонам и спрашиваю себя: «Как мне раздобыть немного капитала?»
Я счел благоразумным заметить, что и сам нахожусь в крайне стесненных обстоятельствах. Укридж выслушал эту информацию с грустной, снисходительной улыбкой.
— Я и не думал тебя куснуть, старый конь, — сказал он. — То, что мне требуется сейчас, далеко превосходит все, что ты мог бы выкашлянуть. Пять фунтов по меньшей мере. Ну во всяком случае, три. Разумеется, если на прощание ты предложил бы мне пару шиллингов или полкроны в качестве небольшого временного…
Он умолк на полуслове, и на его лице появилось выражение человека, увидевшего, что дорога перед ним кишит змеями. Он поглядел вдоль улицы, потом повернулся на сто восемьдесят градусов и торопливо зашагал по Черч-Плейс.
— Кто-то из твоих кредиторов? — осведомился я.
— Девица с флажками, — коротко объяснил Укридж. В его голосе появилась брюзгливая нота. — Нынешняя манера, малышок, допускать, чтобы девицы с лотками флажков и коробками для благотворительных сборов наводняли столицу, смахивает на чуму. Если не День Розы, так День Маргаритки, а не День Маргаритки, так День Гвоздики. И хотя в данном случае бдительность позволила нам спастись без…
В этот момент нас остановила ослепительной улыбкой вторая девица с флажками, появившись с Джермин-стрит, и мы жертвовали, пока не истощились. Что до Укриджа, истощение произошло практически сразу же.
— Вот так! — сказал он страдальчески. — Шесть пенсов здесь, шиллинг там. А на прошлой пятнице меня подоили на два пенса прямо перед моей дверью! Как человек может нажить несметное богатство, если его ресурсы вот так постоянно истощают? И на что она собирает?
— Я не заметил.
— И я. Вот так всегда. И возможно, мы вложили свою лепту в дело, которое крайне не одобряем. Да, кстати, Корки, моя тетка во вторник предоставила сад и прочее под благотворительный базар в пользу местной Лиги Трезвости. Я настоятельно прошу тебя отказаться от любых приглашений и подъехать.
— Спасибо, нет. У меня нет никакого желания вновь встретиться с твоей теткой.
— Ты с ней не встретишься. Она будет в отъезде. Лекционное турне на севере.
— Да не хочу я посещать никакие базары. Мне это не по карману.
— Не бойся, малышок. Никаких расходов от тебя не потребуется. Весь день ты проведешь со мной внутри дома. Моя тетка, хотя не сумела увернуться и не пустить этих типусов в свой сад, очень боится, как бы в такой суматохе кто-нибудь не пробрался в дом и не слямзил ее табакерки. А потому я оставлен там сторожем со строжайшим приказом носа наружу не высовывать, пока они не разойдутся все до последнего. И очень разумная предосторожность. Личности, чьи страсти воспламенены неумеренным потреблением лимонада, ни перед чем не остановятся. Ты разделишь мое бдение. Выкурим трубочку-другую в кабинете, поболтаем о том о сем, и не исключено, что, поразмыслив вместе, мы составим план, как раздобыть малую толику капитала.
— Ну, если так…
— Я на тебя рассчитываю. А теперь, если я не хочу опоздать, мне пора. Завтракаю с моей теткой в «Принце».
Он прожег свирепым глазом девицу с флажками, которая как раз остановила еще одного пешехода, и удалился.
«Вересковая вилла» в Уимблдоне, резиденция мисс Джулии Укридж, была в числе особняков, стоящих далеко от улицы в уединении обширных участков. В любой другой день это место дышало бы спокойствием, исполненным благородного достоинства, но когда я приехал туда во вторник, то очутился в фокусе кипучего и необычного оживления. Над воротами висели большие плакаты, оповещавшие о базаре, и в эти ворота лился людской поток. Откуда-то из глубины сада неслась дребезжащая музыка вертящейся карусели. Я добавил себя к потоку и уже свернул к парадной двери, когда над моим ухом прозвенел серебристый голосок и я увидел сбоку от себя прелестную девушку.
— Купите лютик?
— Прошу прощения?
— Купите лютик?
Тут я обнаружил, что к ее фигурке ремнем прикреплен лоток с грудой каких-то штучек из желтой бумаги.
— Что это? — осведомился я, машинально шаря в кармане.
Она осияла меня благосклонной улыбкой, будто верховная жрица, посвящающая любимую неофитку в тайный ритуал.
— День Лютика, — сказала она чарующе.
Более волевой и мыслящий человек, несомненно, поинтересовался бы, что это за День Лютика, но я бесхребетен. А потому извлек первую же монету приличного диаметра, на какой сомкнулись мои рыщущие пальцы, и опустил ее в коробку для пожертвований. Она поблагодарила меня с большой пылкостью и всунула одну из желтых штучек мне в петлицу.
На этом наша беседа оборвалась. Девушка солнечным зайчиком упрыгнула в направлении джентльмена преуспевающей внешности, а я проник в дом, где в кабинете нашел Укриджа, устремляющего взгляд в стеклянную дверь, за которой открывалась широкая панорама сада. Он обернулся на звук моих шагов, его глаза задержались на шафрановом украшении моего пиджака, и на его губах заиграла мягкая одобрительная улыбка.
— Вижу, и ты приобрел.
— Приобрел что?
— Ну, одну из этих, как их там.
— Ах этих! Да. В палисаднике шурует девица с целым лотком этих штук. Сегодня День Лютика. В помощь тому или сему, надо думать.
— В помощь мне, — сказал Укридж, и мягкая улыбка расползлась в ухмылку до ушей.
— О чем ты?
— Корки, старый конь, — сказал Укридж, указывая мне на кресло. — В нашем мире особенно полезно иметь на плечах уравновешенную деловую голову. Многие люди, нуждающиеся в капитале, как я, и не находя, где раздобыть его, махнули бы рукой, сочли бы свое положение безнадежным. А почему? А потому, что им недостает прозорливости и широкого, глубокого и гибкого кругозора. Но как поступаю я? Я сажусь и раскидываю мозгами. И после многих часов сосредоточенных размышлений я был вознагражден блистательной идеей. Помнишь прискорбный инцидент на Джермин-стрит в тот день, когда эта бандитка взяла нас за шиворот? Ты помнишь, что мы понятия не имели, в помощь чему выкашлянули наши кровные?
— Ну и?
— Ну и, малышок, меня внезапно озарило будто свыше, что никто никогда не знает, на что они выкашливают, когда встречают девиц с флажками или другими такими же эмблемами. Я постиг великую истину, старый конь, — одну из глубочайших истин касательно этой нашей новейшей цивилизации: любой данный мужчина, натолкнувшись на хорошенькую девушку при лотке с флажками, тут же машинально и без вопросов опустит монету в ее коробку. А потому я связался с такой моей знакомой девушкой — милой, бойкой, своей в доску — и договорился, что она приедет сюда сего дня. Я с уверенностью предвижу выручку внушительного масштаба. Затраты на булавки и бумагу равны практически нулю, то есть никаких накладных расходов, а только чистая прибыль.
Меня пронизала судорога боли.
— Так, значит, — осведомился я с чувством, — эти мои полкроны отправятся в твой чертов карман?
— Половина. Естественно, моя коллега и партнер берется в долю. А ты правда пожертвовал полкроны? — умиленно сказал Укридж. — Как похоже на тебя, малышок! Щедр до чрезмерности. Если бы все люди обладали твоим душевным бескорыстием, наш мир стал бы более приятным местом.
— Полагаю, ты отдаешь себе отчет, — сказал я, — что максимум через десять минут твоя коллега и партнер, как ты ее обозвал, будет арестована за вымогательство денег путем обмана?
— Да ни в коем случае.
— После чего — благодарение Богу! — сцапают и тебя.
