— «Сознание, на то и сознание, чтобы иногда блуждать стихийно чёрте где и чёрти как, и незаметно, совершенно внезапно и спонтанно трансформироваться в любовь!».
— «Ты так считаешь?!».
— «Конечно. Полностью в этом уверен».
— «Гад!».
— «Ты повторяешься. Так ты меня любишь, детка моя!?».
— «Не называй меня так, сволочь!».
— «Ты бесконечно и глупо повторяешься. Мне это уже надоело».
— «Хорошо, достал! Гад!».
— «Боже, ну сколько можно!? Ну, и?».
— «Безумно люблю тебя, идиота!!!».
— «Странно. По моим сведениям…».
— «Засунь в жопу свои сведения!!!».
— «Снова жопа!», — вздохнул я. — «Ну, зачем же вся эта комедия? Почему всё так сложно, непонятно и запутанно? И, вообще, почему ты так груба, резка и вульгарна?», — поморщился я.
— «Потому что я в отчаянии!».
— «Что!?».
— «То самое!».
— «Успокойся, детка».
— «Я тебе не детка!!!».
— «Милая. Ну, подойди ко мне, положи руку на плечо, поцелуй нежно и страстно, и скажи всего несколько слов: «Я безумно люблю тебя, дорогой мой, единственный и самый желанный мужчина в этом долбанном, сером и скучном мире!».
— «Не так всё просто! О, паяц!».
— «Ну, причём тут паяц? Я ничего не понимаю, дорогая, милая моя девочка», — поморщился я. — «Почему всё-таки всё так сложно?».
— «Потому что! И не милая я тебе! И сто тысяч лет уже не девочка! Ха, ха, ха!», — гортанно и злобно рассмеялась Милли.
— «Господи! Ну, что за испытание посылаешь мне ты!? Бред какой-то! Маразм! Зачем всё так бездарно усложнять!?», — снова поморщился я и посмотрел в потолок.
— «Без комедий не бывает трагедий!!! Это закон бытия!», — истерично воскликнула Милли.
— «Да что же это такое происходит?!», — искренне возмутился я. — «Всё, надоела! Хватит!».
— «Гад!».
— «Ну, сколько можно!?».
— «Гад!».
— «Пошла ты куда подальше со своей глупой и бездарной многозначительностью!», — взорвался я. — «Рыжая, тощая и тупая кобыла! Достала, надоела! Это я теперь разорву тебя и разотру в порошок! Сгинь, дура! Ведьма, сука, полоумная истеричка! Ненавижу!».
— «Это я, Великая Госпожа, — кобыла!?».
— «Да! Сгинь, сука!».
В моём мозгу вдруг воцарилась благостная тишина. Ну, и слава Богу. Ну, и хорошо. Тишина, — самая желанная и преданная любовница Господина под именем Покой… Ну, и быть сему отныне. Но надолго ли выпал мне этот сладкий жребий, спустившийся внезапно с небес или непонятно откуда?
ГЛАВА 18
Что началось гневом, кончается стыдом.
Франклин.
Великий Господин Серпент был крайне задумчив, тих и слегка благостен.
— Да, лихо вы отделали меня давеча. Признаю. Молодец! Честно говоря, не ожидал.
— Мастерство не пропьёшь… — поморщился я.
— Да, Вы правы, — рассмеялся Великий Господин и посмотрел на ящик с коньяком. — Вот, решил сам прийти к Вам в гости.
— Милости прошу. Располагайтесь.
— Благодарю.
— А, вообще-то, извините за причинённые неудобства и неприятности. Погорячился я немного, не осознал и не ощутил сути сложившейся ситуации. Не разобрался в ней подобающим и справедливым образом. Простите, — досадливо и горько поморщился я. — Бывает всякое… Ох, уж эти чёртовы бабы! Как они порой несносны и беспричинно, и по пустякам мотают наши нервы!
— Да, бабы, есть бабы!
— Да…
— А, вообще, не извиняйтесь в суе и по главному! — возмутился Серпент. — Извиняйтесь по мелочам!
— Почему?
— Потому что в таких случаях о ваших извинениях все забудут в самом ближайшем будущем, — улыбнулся мой собеседник. — И вы будете всегда честны, чисты и непорочны.
— Великие истины! На все времена! — с готовностью поддакнул я. — Вы совершенно правы!
Мы некоторое время помолчали, глядя в тусклое и скучное окно, за которым царствовали дождь со снегом.
— Знаете, мне в голову недавно пришло одно выражение. Или, вернее, мысль, или мысли, или что-то иное…
— Внимательно вас слушаю.
— Как вы думаете? Что такое душа?
— Душа, душа…
— Не ломайте долго голову над этим вопросом!
— Ну, если не ломать над этим, то над какими же вопросами нам следует её, несчастную, ломать!? — изумился я. — Ох, эта душа…
— «Душа — это пустота в человеке, которую он заполняет Богом или сатаной», — тяжело вздохнул Серпент.
— Как хорошо и отточено сказано! Однако, как неожиданно, парадоксально и очень умно! — задумался я.
— Это сказано одной несчастной девочкой. Она страдала неизлечимой болезнью мозга. Собственно, все наши болезни именно от него. И ангина, и отслоение сетчатки, и простатит, и цирроз печени, и панкреатит, и различные опухоли, и глупость, и недержание мочи, и безнадёжные метания, и стремления, и падения, и взлёты, и всякая другая смута в душе…
— !?
— Да, да! Смута… Именно она! — усмехнулся Серпент. — Эта проклятая, непобедимая и неизлечимая смута в наших мозгах превалирует над всем, даже над самим Его Величество Мозгом!
— Не согласен, — поморщился я.
— Почему?
— По моему глубокому убеждению в Мозге заключён Бог! Как же над ним можно превалировать?
— Бог не может быть заключённым в чём-то! — усмехнулся Серпент. — Высшее не может быть заключено в низшем!
— Да, вы, возможно, правы, — глубоко задумался я.
— Эх! Смута… — досадливо и горько вздохнул Серпент. — Хандра, депрессия, печальные воспоминания о былом, нереализованном и неосуществлённом. Опять метель! Дни, прожитые напрасно и бездарно… Они поглощаются тьмой небытия, слабеющей памятью. Что было вчера? Да ничего! Дискомфорт в душе и вокруг неё, сплошное смятение чувств в той, или иной, степени. Бессмысленные и суетные метания и сомнения.
— Да, в общем-то, вы абсолютно правы, но как-то безнадёжно всё, безысходно и мрачно… — поморщился я. — Так нельзя.
— Почему?
— Если следовать за вашими мыслями, то, якобы, нет выхода, а он должен быть всегда и в любой ситуации! Я в этот постулат верю свято! А иначе всё зря и действительно крайне безнадёжно!
— Иллюзии! Всего лишь иллюзии! — усмехнулся Серпент. — Не следует ими тешиться. Увы…
— Ну, скажите, почему нам не живётся счастливо и спокойно на этом свете!? Не пойму!
— Какой простой, элементарный и крайне сложный вопрос! — воскликнул Великий Господин.
— Каждый человек индивидуален и полон самых противоречивых надежд и ожиданий, — устало и тяжело произнёс я. — И разочарований, которые грядут за ними.
— Да, вы абсолютно правы.
— Да…
Мы некоторое время снова скорбно помолчали.
