— Ну, Вы и параноик! Боже! Это же надо!? Давненько я не слышал такого безумного потока сознания!
— Да, им, параноиком, являюсь лично, и сей факт признаю полностью и бесповоротно!
— Ужас!
— Согласен!
— Вы знаете, все, кто шли сзади Юлия Цезаря, кричали: «Граждане Рима! Прячьте жён и дочерей! Вот, едет лысый сластолюбец и развратник!».
— Замечательно! — рассмеялся я. — Но вы это к чему?
— Да так…
— Понятно…
— И что, значит, всё-таки, — Милли? — ухмыльнулся Серпент.
— Я прекрасно понял аналогию. Да, я грешен, неверен и подчас смешон в своих потугах познать всех женщин на свете. Каюсь! Бьюсь лбом о пол и о стены. Но ничего сделать не могу! Пока я жив, буду трахать всех окружающих меня баб до их полного изнеможения и моего мертвецкого посинения! Но Милли, — это совершенно другая и особенная история! С этой женщиной я стану абсолютно целомудренным.
— Милли, Милли… задумчиво произнёс Серпент.
— Она самая, единственная и неповторимая… — мечтательно улыбнулся я. — Без неё, без моей прелестницы, красавицы, умницы и света моих очей не представляю грядущей жизни. У! Моя самая сладкая конфетка! У, моя любимая цыпочка!
— Да, сумасшествие явно превалирует и в этом, и в тысячах других мирах! Вас, безумных, влюблённых и потерявших разум, никогда не понять обычному человеку, — тяжело и досадливо вздохнул Серпент. — Увы, увы… Но, может быть, так оно и надо, и должно быть, и предопределено и положено, и уготовлено нам судьбою, а? А вдруг неумолимо грядёт всеобщее царство прощения, раскаяния, глубокого осознания и полного восприятия любви!? Чёрт его знает…
— Грядёт. Несомненно, — усмехнулся я.
— Может быть только вы, — влюблённые и счастливые, а значит, обласканные Богом, беззаботные и парящие в облаках существа, единственно правы, и по настоящему царствуют и властвует именно любовь в этом, и в миллионах и в триллионах других миров!? Любовь!? Чёрт его знает… Любовь! О, как давно не ощущал я и не испытывал этого волшебного чувства! — Серпент закрыл глаза и замер.
— А почему это вы делаете такой спорный, скоропалительный и неожиданный вывод!? — усмехнулся я. — Не может такого быть, чтобы вы никого не любили и не любите никого! Не верю!
— Ну, а как мне его не делать, этот чёртов вывод?! Я действительно тысячу лет никого не любил. Хотя. Было… Сознаюсь! — усмехнулся мой собеседник и неожиданно снова задумался и глубоко пригорюнился.
— Ну, вот то-то и оно…
— Да…
— Давайте выпьем и закусим. Вон какой стол! Картошка почти остыла, однако, — печально вздохнул я.
— Полностью поддерживаю Вашу идею!
Мы выпили без тоста, жадно набросились на еду.
— И кем она была? — осторожно спросил я.
— Кто?
— Ну, ваша любовь.
— Никем она не была!
— Понятно…
— Что Вам понятно!? — возмутился Великий Господин. — Она была никем, но для меня она была всем! Я трепетал от одного движения её длинных ресниц, от плавного и лёгкого жеста руки, от порхания её мизинца, от чувственной, крайне непонятной, неопределённой и странной улыбки! О, эта гнусная и мерзкая Госпожа по имени Время! Ненавижу!
— Понимаю…
— Ни хрена Вы не понимаете! Вы не представляете, что это такое, — терять любимых женщин, поглощаемых мутными потоками взбудораженного и безбрежного океана, который находится под пятой безжалостной Госпожи Времени!
— Я, всё-таки, вас понимаю…
— Вы, вообще-то, в курсе, что Великая Госпожа Милли, единственная и неподражаемая, не умеет любить?! — косо посмотрел на меня Серпент.
— Слышал данную дурную и глупую сплетню, рождённую ниоткуда! — вспыхнул я. — Но ей категорически не верю и никогда не поверю, потому что этого не может быть!
— Почему?
— Милли совсем недавно призналась мне, что любит меня!
— Ха, ха, ха!
— Нечего смеяться! Вы очень сильно рискуете!
— Уважаемый Величайший Господин! Вы знаете, сколько до Вас у этой шлюхи было любовников!?
— Не смейте так говорить о моей любимой, единственной и обожаемой женщине! — гневно вскочил я. — Меч всегда при мне!
— Да что Вы зациклились на этом несчастном мече!? У меня, всё-таки, имеются кое-какие способности, которыми вы не обладаете. Пока… Меч, и даже ваши легендарные пистолеты вам не помогут! Но, странно… Ваша сила растёт ежесекундно! Что происходит?!
— Плевать мне на всё! Более ни одного дурного слова о Милли! Сотру в порошок!
— Что?!
— Что слышал!
— Хорошо, хорошо… Вернёмся к теме Вашей единственной, прекрасной, непорочной, неповторимой и любимой женщины.
— Вернёмся!
— Ну, а кто же это лежит на Вашем диване?! Ай, ай, яй!
— Ну, да… — скорбно промолвил я и выпил коньяку. — Грешен я и очень неправ бываю порою. Виноват и раскаиваюсь. Чувствую себя полным подлецом, сволочью, мерзавцем и конченным подонком. Готов застрелиться или сделать харакири прямо сейчас, на ваших глазах…
— Да успокойтесь Вы… — устало произнёс Серпент, чуть напрягся и разочарованно хмыкнул. — Маловато у нас, однако, спиртного, Величайший Господин. Слишком мало для двух могучих организмов, разочарованных в основополагающих и священных основах и таинствах бытия.
— Браво! — восхитился я. — Однако, ах, как вы мастерски, ёмко и исчерпывающе выразились! Но, у нас есть резерв ставки!
— Этого резерва чрезвычайно мало!
— Как мало? — удивился я.
— Всего лишь часть ящика коньяка.
— Это что? Мало?!
— Я вам сообщу такую невероятную, но, увы, правдивую новость, от которой Вам будет мало и трёх ящиков!
— Что же это за новость такая? — побледнел я и одним махом выпил остатки коньяка, заключённые в графине, недопитой Ритой.
— Пожалуйста, откройте ещё одну бутылку, налейте нам по сто, нет, лучше по двести грамм, и я всё-таки донесу до Вашего сведения довольно скорбную и крайне печальную историю.
Я вздрогнул, вскочил с дивана и лихорадочно заходил по комнате. Боже мой, ну зачем мне все эти непонятные и абсолютно неприятные и ненужные испытания!? За что я прогневал тебя, Всевышний!?
— Ну, во-первых, Всевышнего в обычном смысле, увы, не существует, — тягуче произнёс Серпент, с удовольствием поглощая огромный бутерброд с чёрной икрой, и глубоко отхлёбывая коньяк из хрустального фужера.
— А во-вторых?
— Что, во-вторых?
— Ну, за первым обязательно следует второе?
— Ах, да, — поморщился Серпент. — Второе, второе… Вечное это второе. Почему недостаточно только первого?
— Не заговаривайте зубы!
— Вы знаете, я как-то имел честь побеседовать с Пабло Пикассо.
— Боже мой! Но со дня его рождения и смерти прошла целая вечность! Как такое возможно!?
