– Человеческое жертвоприношение.
– Что?
– То самое, – буркнул Стилет уже откровенно мрачно. – Недавно обнаружилось, что мать также больна, причём она-то неизлечима без всякого "почти". Некоторые виды атрофий, увы, неподвластны даже сильнейшей магии. Самое большее, что можно пообещать больной синдромом Мурта, – некоторое замедление развития процесса, скажем, полтора года жизни вместо одного, и облегчение страданий. Благо, ближе к финалу разрушение нервной ткани заходит так далеко, что болевые ощущения практически исчезают. Примерно как при проказе.
Клин поёжился.
– Мне, – продолжал некромант, – предстоит превратить двух безнадёжных тяжелобольных в одного здорового и один труп. Если подумать, не самый худший размен.
– А можно ли…
– Нельзя.
– Ты не дослушал!
– А мне этого не нужно. Я и так знаю, что ты хотел спросить. Да, высшая некромантия может помочь человеку с синдромом Мурта. Но тоже путём жертвоприношения. Если превратить больного в посмертного слугу, развитие его болезни прекратится. Вместе с жизнью. И нет, заменить мать кем-то ещё было бы чрезвычайно сложно. Связь матери и ребёнка очень сильна, куда сильнее, чем связи ребёнка и его отца. Мать может быть чужой своему ребёнку духовно, но целители – не менталисты, нас духовные связи волнуют меньше физиологических.
– Но замена всё же возможна?
– Конечно. Если положить на алтарь целое стало свиней, голов этак в сто, и потратить на ритуал вместо нескольких часов дней десять. Вот только даже с уплатой штрафа за человеческую жертву заклание стада свиней будет стоить куда дороже. А нас позвала семья торговцев, находящаяся на грани разорения. И ещё. Если ты думаешь, что максимально болезненно умертвить женщину, которая сама согласилась лечь на алтарь, чтобы жило её дитя, намного легче, чем зарезать сходным образом хотя бы ту же кошку, которая ни на что согласия не давала, – ты напрасно решил учиться некромантии.
Грязь омерзительна. А когда тебя освобождает от неё посторонний человек, поскольку вымыться самостоятельно ты не можешь, это унижает. Пока горничная раздевала меня и готовилась к процедуре обмывания, я старалась не обращать внимания на её действия. Просто молча лежала, стараясь не шевелиться, поскольку уже хорошо знала, чем заканчиваются попытки такого рода.
Мысли её я тоже игнорировала. Но стоило этой… фифочке открыть рот, как притворяться бесчувственным бревном стало стократ труднее.
– И чего он в тебе нашёл? Сплошная кожа, жилы да кости. Или ты действительно ведьма, а? По части хитрых женских штучек.
На моё счастье, после этого замечания она замолкла. Но ненадолго. Пересказывать дальнейший монолог даже пытаться не стану. Только одно более или менее примиряло меня с болтовнёй про отдельные части моего тела и странные вкусы моего якобы супруга, Клина: фифочка ухаживала за моим неподвижным телом действительно и уверенно, и ловко.
А чтобы ей было удобнее, я в точно рассчитанный момент взлетела. Невысоко, всего на локоть. Переворачивай – не хочу. Левитировать мне теперь было куда легче, чем стоять (а про ходьбу вообще промолчу).
Слышали бы вы фифин визг!
И поделом. Я – не твоя парализованная бабка. Я не слепа и не глуха, ясно?
Отец: Инкрат Лойт, 53 года. Человек, торговец тканями. Кареглазый брюнет среднего роста, полноватый – но видно, что недавно он был толст, а сейчас просто резко похудел. Прозвище Живчик тоже утратило актуальность.
Мать: Альха Лойт, 51 год. Супруга вышеупомянутого Инкрата, домохозяйка. Невысокая черноглазая брюнетка с неуверенными замедленными движениями. Когда-то, наверно, была хорошенькой и заводной. Прозвище Плясунья за просто так не дадут.
Сын: Кетрун Лойт, 31 год. До болезни помогал отцу в лавке; вероятно, справлялся неплохо. Тёмно-серые глаза, голый череп с остатками седых прядей, худоба уже не просто болезненная, а на грани полного истощения. Прозвище – Цапля.
Дэргинец Устэр Шимгере, он же Клин, опасался, что этих троих он будет помнить даже в свой смертный час. Бывают вещи, которые просто не получается забыть. Возможно (и даже наверняка), магия могла бы помочь ему избавиться от воспоминаний. Стирание лишнего содержимого головы, чужой и своей собственной, относится именно к тёмной стороне магического искусства. Но бывают также вещи, забыть которые означает запятнать свою честь. Как говорил сагин Вератрис, "если они имели довольно мужества, чтобы это вынести, нам должно хватить мужества хотя бы на то, чтобы помнить, что можно вынести даже это".
К семейству Лойтов слова сагина можно было отнести в полной мере. Клин не стал бы клясться, что в подобных обстоятельствах держался бы так, как они. Или – что просто держался бы.
Стилету происходящее также не было безразлично. Но он прятался в коконе делового подхода так ловко, что даже Клин, знавший его лучше, чем клиенты, периодически забывал, что некромант – вовсе не такой непрошибаемо уверенный профессионал, каким хочет казаться. Первая у него ступень или не первая, а заниматься закланием людей ему вряд ли доводилось.
Впрочем, кто знает? В том, что Стилет впервые видит на жертвенном алтаре человека, Клин также не стал бы клясться. Слишком мало вольный охотник знал о прошлом мага.
С другой стороны, много ли Стилет знал о нём? В дороге никто из них троих особо не откровенничал. Дорогу скрашивали беседы на абстрактные темы, вроде обсуждения тонких концептуальных отличий творчества венедрийских и "своих", острасских поэтов. Кроме того, Игла и Стилет по очереди устраивали для Клина лекции по магическому искусству, временами переходящие в профессиональные диспуты. Но личное прошлое? Нет, нет и нет.
Первой этот негласный, но действенный запрет попыталась расшатать Игла со своим ритуальным распитием шихема. Но чем кончилась та попытка, Клин помнил прекрасно. А последовавшие за тем вечером события к откровенности… не располагали. Да.
– Клин.
Вздрогнув, вольный охотник обнаружил, что пропустил всё обсуждение заключительных деталей соглашения, которые обговаривали Инкрат Лойт и Стилет. Пропустил, поскольку впал в транс. Самый настоящий, с полной потерей чувства времени и отключением от реальности (но не от воспоминаний – те как раз были так же убедительны, как видимое, слышимое и ощущаемое впервые). Говоря кратко, то, что никак не давалось Клину в дороге, удалось в совершенно неожиданном и мало подходящем для магических экспериментов месте. Всего-то и понадобилось, что острейшее нежелание воспринимать происходящее здесь и сейчас.
– Обсудим твой прорыв позже, – сказал Стилет не оборачиваясь, едва шевеля губами и очень тихо, неприятно напомнив при этом части Линий эйлони. – Следуй за мной, внимательно наблюдай – если сможешь, то иным зрением. Запоминай детали. И ни во что не вмешивайся.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
