– Ритуал начнётся прямо сейчас?
Ещё не закончив вопрос, Клин сообразил, насколько он глуп.
– Конечно, нет! Сейчас я буду готовиться к нему. Этап первый, диспозиция[9] – помнишь? А сам ритуал начнётся, когда солнце окончательно скроется за горизонтом.
Рука. Правая рука. Ладонь, пять пальцев. Большой палец – прижать. Выпрямить. Снова прижать. Выпрямить. Прижать… прижать! Вот так, хорошо. Выпрямить. Теперь указательный палец, то же упражнение. Сгибаю, разгибаю, сгибаю, разгибаю, сгибаю… один указательный сгибаю, а не со средним вместе! Вот так…
Кошмар.
Моторная память – одна из самых стойких. Лишь болевые ощущения запоминаются лучше, но они (до определённого предела, который можно увеличить тренировкой) и вытесняются быстрее. Это означает, что если человек научился, допустим, прыгать на одной ноге, то потом, пройди хоть десять лет, он сможет воспроизвести этот перескок. Более сложные комплексные навыки, вроде игры на музыкальном инструменте, могут "заржаветь" без постоянной практики, но полностью всё равно не уходят. И при случае вспоминаются куда легче, чем мелодии и краски. Я, конечно, имею в виду средние случаи, исключая из рассмотрения профессиональных художников или музыкантов. Но и опытный музыкант скорее забудет последовательность тональностей в какой-нибудь мелодии, чем положение пальцев на грифе, требуемое для взятия определённого аккорда.
Оборотная сторона всего сказанного выше состоит в том, что неправильные действия тоже запоминаются прекрасно. И разучиться, к примеру, хромать, даже когда нога зажила после перелома, не так-то просто. Бывает, этот дефект походки сопутствует излечённому весь остаток жизни.
…мизинец – согнуть, разогнуть… безымянный, не двигаться! согнуть, разогнуть, согнуть… безымянный на месте!.. разогнуть, согнуть, разогнуть. Всё. Аж виски сдавило. Ей же ей, привести к повиновению собственные конечности теперь сложнее, чем затвердить алхимическую рецептуру на две полных страницы!
Ладно. Отдохнула немного? Переходим к пальцам левой руки…
Думаю, меня поймёт всякий, кто хоть раз в жизни был вынужден проводить время в постели не из-за беспамятства или лихорадки, а от общей слабости, паралича или иной причины, оставляющей свою жертву в полном сознании, но притом физически недееспособной. Поговорить не с кем. Почитать нечего. Даже медитацией заняться невозможно, потому что живой мозг слушается команд сознания немногим лучше, чем живые конечности.
…мизинец левой ноги – согнуть. Мизинец, ничего больше! Что с того, что движения отдельно взятых пальцев стопы мне вряд ли когда пригодятся? В теле дракона я могла шевелить любым пальцем любой конечности, смогу и в человечьем! Итак, мизинец левой ноги и ничего, кроме этого клятого мизинца – согнуть… больше точности… согнуть! вот так-то лучше…
Боги, как же мне это надоело!
А может, обратиться к ясновидению? Теоретически оно почти не зависит от плотного тела. Вдруг да получится? Лучше такое занятие, чем набившие оскомину упражнения на координацию. Главное – быть уверенной в своих силах. И помнить, что на территорию эйлони мне лучше не соваться. Во избежание.
Ну что, получается? Получается!
Клин снова и снова терял ощущение времени. Стилет милосердно отключил почти всю мускулатуру Альхи Лойт, в первую очередь голосовые связки, а также взял "на маятник" её сердцебиение и дыхание; о боли, терзающей несчастную женщину, нельзя было догадаться ни по воплям, ни по судорогам, ни даже по учащённо вздымающейся груди. Однако ещё в самом начале магического действа Клин обнаружил, что всё равно ощущает чужую боль.
Иначе, чем ощущал раньше. Не сочувственно, не со страхом испытать нечто подобное самому, нет. В ЭТОЙ боли присутствовало нечто от движения. Сложный ритм, нарастающее и спадающее напряжение… и сила. Энергия. Некромант аккуратнейшим образом направлял почти весь тёмный поток в подготовленное ритуалом русло, но даже крохи, мелкие брызги этого бурного потока заставляли Клина трепетать.
От удовольствия.
Или же чего-то, очень на удовольствие похожего.
Сладость тайного нарушения запретов, отвращение к происходящему и неудержимое, едва ли не физиологическое возбуждение смешивались в душе, как кисло-сладкий с горчинкой коктейль. Был момент, когда Клин поймал себя на сексуальном возбуждении от кровавого зрелища. Волна отвращения почти сразу оборвала непристойное поведение мужской плоти… почти сразу. А уничтожить память об этом моменте не могло никакое отвращение. Словно пребывающий в трансе, не способный ни бежать прочь, ни хотя бы зажмуриться (бежать – и остаться, зажмуриться – и глядеть во все глаза хотелось одновременно и почти с равной силой), Клин стоял столбом чуть позади Стилета. Стоял. Стоял… несмотря ни на что – стоял.
И удивлялся, как ухитряется выдерживать происходящее некромант. Ведь к Стилету потоки силы, рождённые болью, страхом и бессильной злостью жертвы, были гораздо ближе. Не мог же он их игнорировать! Тогда он и управлять бы ими не смог…
Ого! Вот, значит, чем занялись мужчины вдали от женского взора. Такой магии я не творила и даже не видела, только читала иллюстрированные описания. Тёмное исцеление посредством человеческой жертвы… более того: исцеление сына жертвенной кровью матери. Средство сильнейшее из сильных. В арсенале светлых целителей просто нет ритуалов сопоставимой эффективности. Даже прямое переливание энергии целителя уступает… вот этому. Причём часть задействованной в ритуале энергии выполняющий его маг может присвоить; а даже малая часть такого "пирога" – весьма лакомый кусок. Человек под ножом, не животное… можно продлить себе молодость года этак на два или три, если не больше. Ай да Стилет, ай да ловкач!
Клин стоит за его плечом. Наблюдает. Блевать не блюёт, но и пускать слюни невольной радости себе не позволяет. Хороший самоконтроль. Впрочем… нет, выводов делать пока не стану. В конце концов, Стилет, пусть и с известными затратами сил, мог повлиять на моего… ученика в требуемом ключе. Примерно так, как на жертву или на её исцеляемого сына. Или на мужчину (похоже, её мужа и отца пациента, хотя тут можно ошибиться), с открытыми глазами прикорнувшего в углу. Наведённый транс. Из плоскости, где пребывает мой дух, такое видно сразу.
Настроившись тоньше, я обнаружила ряд нюансов. И важнейшим из них стал приговор из двух слов: синдром Мурта. Выходит, Стилет не так прагматичен, как мне казалось. Не ради одной лишь жертвенной силы и звонкой монеты взялся он за ритуал. Вряд ли ему пришлось вымогать согласие жертвы, скорее, всё вышло с точностью до обратного. Сейчас та, кого он режет живьём, испытывает муки ада. Но эти муки окончатся достаточно быстро, в отличие от месяцев почти столь же болезненной агонии. Милосердие на тёмный лад.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
