Поселок Владимировка, приглянувшийся американскому генералу близостью к Японским островам и его изрядно побитому конвою, не представлял из себя ничего значительного. Более того, он и на побережье не выходил, как поначалу показалось на мелкомасштабной карте. Вообще в южной части острова, ближе к рыбьему хвосту, Уильямс и Олбрайт не нашли удобных бухт, где маломальский флот уместится и укроется от шторма. В заливе Анива обнаружилась даже не гавань, а так — выемка, прикрытая молом, на берегу которой притулилось невзрачное русское поселение.
— Уильямс, что это?
— Кор-са-ков-ский пост, сэр. Черт бы побрал азиатские названия.
Россыпь покосившихся деревянных изб и сараев, хилая насыпь, отгораживающая участок акватории, да десяток барж, и это в качестве трофея вместо Владивостока? Но его можно иначе обозначить — плацдарм для завоевания и присоединения всего Сахалина.
— Отправить разведку!
Линкор «Пенсакола», крейсеры, отряд эсминцев и транспорты нависли над русским постом как дюжина здоровенных охотников с двустволками, затравивших единственного зайца. Буквально через полчаса одна из шлюпок вернулась, доставив на флагманский борт пленного «языка». К удивлению генерала, русский сам вышел к американским солдатам, охотно заговорил и попросил самого главного начальника.
— Капитан Стародорогин, начальник Корсаковского гарнизона, сэр! — пробасил офицер с отвратительным произношением. — Вот, учил языки, готовился в Николаевскую академию. Глядишь — пригодилось.
— Каковы силы вашего гарнизона?
— Четыреста штыков, сэр! К вашим услугам! И давеча доставили батальон штрафников. Мало, господин генерал.
— Против американского десанта? Вы действительно думали оказать сопротивление двумя батальонами нескольким дивизиям?
— Упаси бог, сэр! На вас уповаем. А то ведь не сдержать… Начальство-то, оно как решило: каторжан по амнистии императорской из тюрем освободить и на поселение перевести, но на материк не пускать. Тюрьма на Дуэ только осталась, ближе к Александровскому посту. Тысяч тридцать отъявленных разбрелись. Потом они на оружейный склад напали. Мы как в осаде. Говорят, Владимировку, что ближе к горам, совсем захватили, окаянные. Во Владивосток да Мукден сколько телеграмм слали — пустое. Война, говорят, держитесь. Так что, господин генерал, на вас надежда. Мы не подведем.
— Вы что-нибудь поняли, Олбрайт? У него такой странный язык.
— Да, сэр. У них обстановка, как у нас на Диком Западе. Не совладали.
— Отлично, ковбои, — решился МакГоверн. — Настоящего американца Диким Западом не испугаешь. Оставляем в Корсики… Оставляем здесь гарнизон в тысячу штыков. Капитан, покажите дороги до ближайших русских укрепленных точек.
— Помилуйте, сэр, какие дороги? К северу есть распадки и долины, там просеки. У нас болота сплошные, реки и ручьи, меж ними непроходимый хвойный лес.
— О'кей. Уильямс, организуйте высадку. Мы двигаемся дальше, в Тартар…
— Татарский пролив, сэр, — подсказал Олбрайт.
— Или туда. На север. Если все гарнизоны такие, через неделю остров будет в наших руках.
Генерал не знал еще характера острова, его отвратительного климата и суровости обитателей. Подумаешь — уголовники. Старожилы Сахалина смотрели на дело совершенно иначе.
Но здесь была и другая когорта людей, о которых Стародорогин упомянул вскользь. Они не торопились радоваться американскому подкреплению и не прониклись еще беспредельным отчаяньем, которое разъедало людские души на каторжной земле. Сводный батальон из членов Центробалта и рекрутированных левых занял вместо казармы здание Корсаковской испытательной тюрьмы, опустевшее после амнистии.
— Чего там наговорили, Федор Федорович?
— Матрос Дыбенко! Извольте оставить анархистские замашки и обращайтесь по уставу.
— А вы своими барскими замашками нам в морду не тыкайте.
Мичман Федор Раскольников, чуть ли не единственный офицер в Центробалте, удостоенный участия в нем благодаря членству в большевистской партии, оказался первым в списке контрразведки к переводу на Дальний Восток. Пусть не имеющего опыта службы, зато с действительным офицерским званием, его поставили во главе странного пехотного батальона из бывших балтийцев и рекрутированных социалистов. Естественно, полученную по приказу власть он тут же поделил с «батальонным комитетом», сиречь с Дыбенко и его сторонниками.
— Созывай свой сучий комитет.
— Но-но, ваше благородие. Даром что вы на флот после февраля пришли, когда мы самых борзых офицериков по реям развесили.
Революционные комитетчики заняли самую лучшую комнату — для собрания офицеров и унтеров охраны тюрьмы. Матросы, пусть и переодетые в ненавистные им солдатские шинели, считали себя высшим сословием над партикулярными социалистами, в армии и на флоте не служившими. Посему наряды по внутренней службе несли именно «молодые», некоторым из которых под сорок, а балтийцы ходили старшими, не ниже начальника караула. Как не бился Раскольников, объясняя, что здесь не игрушки, и ежели новички прохлопают нападение каторжан — всем конец, Дыбенко утвердил на заседании батальонного комитета именно такой порядок.
— Завтра к полудню отплывают, — доложил мичман главную и единственную новость.
— Куда? — встрял Железняк.
— Не могу знать точно. По слухам — в Татарский пролив, там угледобыча для Владивостока и Находки. Не уверен, что Стародорогин доложил на Александровский пост про американцев.
— Ясное дело — нет. Ссучился, падла, вконец. Но ничего! — Железняк сверкнул металлическим зубом. — На телеграфе наш парень, сознательный. Отстучал.
— Американцы хоть жрачки оставили? Корма там лошадям, — озаботился хозяйственный Дыбенко.
— От силы на месяц. Они до сих пор не поняли, куда попали. И нам никто хлеб не привезет, мы ж теперь — оккупированная американская территория. Кстати, — добавил Раскольников, — пароход, что нас на сей курорт доставил, они утопили. Ни за что. Как говорят уголовники — для форсу.
— Попали мы, братва, — передал общее подавленное состояние Дыбенко. — Стало быть, ночью последний шанс рвать когти. Кто «за» — прошу голосовать.
— Обождите, — притормозил его офицер. — Без штафирок мы никак. Если они не шумнут, я шансов не вижу. А вы, братки, изрядно над ними издевались.
— Это да, — согласился Железняк, сдвигая фуражку на нос, как ранее бескозырку. — Ну и чо? Молодым завсегда так. Потом они сами над новыми молодыми… Ваше благородие, а вы же с ними вроде как шуры-муры, а? Поговорите?
— Попытаюсь. Но не обещаю. Им же на смерть идти ради тех, от кого полтора месяца одни унижения видели.
— Раньше этап на Сахалин года два или три шел, — весомо заявил Дыбенко. — Полтора месяца для наших салаг — благодать. Вот помню, меня по молодому делу наш боцман…
— Отставить пустой треп. Лучше разок снова продумайте, как на корабль пробраться. — Раскольников поднялся. — Ждите.
Офицер спустился на первый этаж, где политические ссыльные, которым для смеха выдали винтовки и по пять патронов, изображали караул. Там как раз сидел и покуривал цигарку со скверным табаком их неформальный вожак — большевистский еврей Яша Свердлов.
— Здравия желаю, ваше благородие, — вяло поздоровался он, не пытаясь встать. В атмосфере дурного примера, подаваемого балтийцами, смешно требовать соблюдение субординации от социалистов.
— Здравствуйте, Яков. Спокойно?
— Как в могиле. Собственно, почему — как. Остров огромная могила и есть. Нам с него не выбраться. Так, Федор Федорыч?
— Да как сказать, Яков Михалыч. Способ есть, но зело рискованный.
— Ой вей! Зиму мы здесь точно не переживем, так что риска не вижу.
Раскольников подсел поближе, настороженно глянув на эсера Прошьяна, спавшего сидя на посту, утопив голову в поднятом вороте шинели. Только огромный армянский нос сопел наружу.
— Мы хотим под утро угнать эсминец «Майами».
Свердлов повернул голову и поправил пенсне.
— Вы серьезно? — Он выговаривал слова с легким идишским акцентом. Примерно так: «Ви сегьезно?»
— Конечно. Только нужна ваша помощь.
— Драить парашу? Целовать светлану? Какие еще глупости придумали наши балтийские товарищи?
— Навести шухер на берегу. Сами понимаете, при захвате корабля могут быть выстрелы.
— А наводящие шухер погибнут.
— Не обязательно и не все. Охрана у шлюпок человек десять. Разделываетесь с ними, начинаете стрельбу и прыгаете в лодки.
— А по нам с берега из пулемета. Такой цимес у этого гешефта?
— Как хотите. Живите с миром… до зимы.
— Стойте, мичман. Вы же прекрасно знаете, что я вам не откажу. Видно такое оно мое — еврейское гроссе нахес.[13]
— Спасибо, Яков. Через два часа приду, обсудим подробности.
