— Нет, — ответил Хайс. — Не Тео.
* * *
Ближайший голос был тёплым и обволакивающим, он пришёл к ней под видом воспоминания о Дитере Франклине.
Вот он оказался перед нею — долговязый планетолог, светящийся изнутри, его рёбра и локти отчётливо выпирают даже под грубой синей униформой Ямбуку для технических работ.
— Вот он ответ, — пылко сказал он Зое. — Ответ на все эти древние вопросы. Нет, Зоя — во Вселенной мы не одни. Но мы чертовски уникальны. Жизнь — явление почти такое же древнее, как и сама Вселенная. Клеточная жизнь, как в древних марсианских окаменелостях. Она распространилась по Галактике ещё до зарождения Земли. Её разносит пыль взрывающихся звёзд.
На самом деле это говорил не Дитер, а кто-то другой, обращающийся к Зое через воспоминание о Дитере. Девушка отчётливо это сознавала. Было бы неудивительно, если бы она испугалась, но страшно ей не было. Зоя внимательно слушала.
— Малышка, я бы объяснил это получше, но у вас нет для этого слов. Давай посмотрим на это так: ты живое, сознающее себя существо. И мы такие же. Вот только сознаём себя по-другому. Жизнь бурлит во всей Галактике, даже в горячем и скученном ядре, где радиация погубила бы существ вроде тебя. Жизнь гибкая, она адаптируется. Сознание возникает… ну, почти везде. Вот только другой тип сознания, не такой как у тебя. Не сознание животных, рождающихся в неведении, чтобы прожить свой короткий век и умереть навсегда. Это исключение, а не правило.
— Я слышу, как разговаривают звёзды, — сказала Зоя.
— Да. Мы все можем говорить, и всегда говорим. Но это по большей части планеты, не звёзды. Планеты вроде Исис. Очень часто они совсем друг на друга непохожи, но на всех из них кипит жизнь. И все они говорят.
— Но не Земля, — предположила Зоя.
— Да. Не Земля. Мы не знаем, почему. Семя жизни, которое обнаружило ваше солнце, должно быть, повредилось. И вы выросли дикими, Зоя. Дикими и одинокими.
— Как сироты.
Дитер — существо под видом Дитера — печально улыбнулось.
— Да. В точности как сироты.
Но в действительности это говорил не Дитер.
То говорила Исис.
* * *
— Зоя, маячок!
Снова голос Тэма, по рации.
Девушка рефлекторно открыла глаза, но ничего не увидела. Кожа зудела от пота, стекающего по лбу и щекам. Во рту пересохло до невозможности, он был сухим, как древесина, а язык казался толстым и неуклюжим.
— Зоя, ты меня слышишь?
Она издала утвердительный, каркающий звук. В животе засела боль. Ноги онемели. Зое было холодно — холоднее, чем когда-либо, чем даже в самые ледяные ночи в Тегеране. Холоднее, чем в ядре койперовских тел, летящих сквозь космос. Пот был холодным, разъедал глаза солью. Зоя чувствовала его вкус на потрескавшихся губах.
— Зоя, мне нужно, чтобы ты меня услышала. Слушай меня!
Она кивнула, что было бессмысленно: на мгновение ей почудилось, что она ослепла, и Тэм находится рядом. Но это был всего лишь его голос по рации.
— Зоя, на твоём ремне с инструментами есть радиомаячок. Маячок, Зоя! Помнишь? На твоём ремне. Размером с планшет. Ты можешь его активировать?
Радиомаячок. Но почему? Он же знает, где она. Они даже могут говорить.
— Я не смогу отыскать тебя сам, мне нужна помощь — самая малость. Активируй маячок, и я пойду по нему.
Сигнал Зои дотянется до спутников глобального позиционирования, вернётся к шлему Тэма. Да, это сработает. Вздрогнув от боли, Зоя прикоснулась к разорванному костюму, пальцами ощупывая ремень. Пальцы девушки стали неуклюжими, словно воздушные шарики. На теле появился мох или что-то похожее. Зоя подумала, что обронила маячок в своих бесполезных скитаниях по туннелям — но нет, вот он. Небольшая коробочка, готовая выскользнуть из рук, когда вынимаешь её из чехла.
— Нашла, — выдавила она.
Её голос был хриплым.
— Можешь его активировать, для меня?
Зоя ощупала устройство и нашла на боку утопленную в корпус кнопку. Несколько раз нажала на неё, и маячок заработал.
Он пискнул — короткий тихий звук, дающий понять, что прибор функционирует. И зажёгся огонёк на лицевой стороне, крошечный красный индикатор.
Хоть и слабый, но всё же источник света. Зоя поднесла его к лицу, наслаждаясь вернувшимся к ней зрением. Слабая, драгоценная искорка! Огонёк светил еле-еле, освещал предметы, может, на расстоянии сантиметра от маячка. И впрямь, маячок.
Зоя поднесла к свету руку.
И то, что увидела, ей совсем не понравилось.
— Есть! — воскликнул Тэм. — Сигнал ясный и чёткий. Держись, Зоя. Ждать уже недолго.
* * *
Звёзды — или, по меньшей мере, их планеты — были живыми, они переговаривались между собой миллиарды лет. (Напевали друг другу, как поняла Зоя.)
Исис, под видом Дитера Франклина из воспоминаний Зои, запела ей песенку. Колыбельная. Что-то такое ей пели в своё время нянечки, глупые рифмы насчёт побережья. Если поднести раковину к уху, можно услышать шум моря.
Сознание, сказала ей Исис, рождается в самых мелких существах во Вселенной, хотя никакое из них само по себе сознанием не обладает. Жизнь усвоила такой трюк, пояснила Исис, что можно поддержать призрачный контакт, когда клетка делится надвое — квантовый эквивалент пары электронов, подвешенных в микрокапиллярах («как та пара связанных частиц, что связывает вас с Землёй»).
Жизнь первая сделала это открытие, подумала Зоя, — как и многое-многое другое. Например, глаза, которые превращают удары фотонов в нейрохимические импульсы с такой точностью, что жаба может прицельно поймать муху, а человек — восхититься розой. В конце концов, мы видим звёзды, подумала Зоя. Мы просто не в силах их услышать.
Во Вселенной сознание отдельных животных — редкость, поведала ей Исис. Потому-то эту редкость так лелеют. Галактический биос рад возвращению сирот в своё лоно. Исис печалило, что столь многие погибли напрасно (при этом перед глазами Зои промелькнули лица Макаби Фейя и Элам Мейзер), но этого нельзя было избежать. Автономная реакция биоса Исис — действие настолько же неконтролируемое, как биение сердца Зои, его трудно умерить. Но Исис старалась изо всех сил.
— Я не умерла, — заметила Зоя.
— Ты от них отличаешься, малышка.
Настолько ли отличаюсь, чтобы выжить?
Одна из моих девочек выжила.
На этот вопрос Исис ответила молчанием.
26
Поздно, подумал Кеньон Дегранпре.
Он шествовал по кольцевому коридору искалеченной ОСИ, высоко подняв голову.
Слишком поздно.
Смотрите на меня, думал он. Взгляните на мою униформу, свежую и безупречную. В кольцевом коридоре не было почти никого. Основная часть персонала предпочла умирать тактично, в своих каютах, но те немногие, мимо которых он проходил, по-прежнему взирали на него с испуганным почтением. Рука Дегранпре покоилась на рукояти хлыста — на всякий случай. Впрочем, просветлённому менеджеру редко приходится опускаться до телесных наказаний.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
