Потом она легла на свою постель.
— Госпожа не прикажет что-нибудь подать? — спросила Лизетта.
Графиня показала ей флакон, который держала в левой руке.
— Нет, Лизетта, я выпью то, что здесь содержится.
— Как? — удивилась Лизетта. — И ничего больше?
— Этого достаточно, Лизетта; стоит мне это выпить, и мне уже ничего не понадобится.
Графиня поднесла к губам флакон и одним глотком осушила его.
Затем она сказала:
— Вы видели человека, который ждал нас на дороге, Лизетта; сегодня вечером, от девяти до десяти часов, у меня с ним назначено свидание в моей спальне. Вы встретите его в условленном месте и приведете ко мне… Я не хочу, — совсем тихо добавила она, — чтобы обо мне говорили, даже после моей смерти, будто я не сдержала слова.
Тибо нечего было возразить: все было исполнено в точности.
Только графиня совершила месть одна.
Это стало известно, когда камердинер, беспокоясь о хозяине, приоткрыл дверь его спальни и на цыпочках вошел к нему: он нашел графа лежащим на спине, с кинжалом в сердце.
Хотели сообщить новость госпоже, но госпожу тоже нашли мертвой.
Слух о двух смертях тотчас же разнесся по дому, и слуги разбежались, сказав, что в замок явился карающий ангел. Осталась только служанка графини, чтобы исполнить последнюю волю хозяйки.
Тибо больше нечего было делать в этом доме. Он вышел, оставив Лизетту возле лежавшей на постели графини.
Как и сказала Лизетта, ему нечего было опасаться ни хозяев, ни слуг: слуги разбежались, хозяева были мертвы.
Тибо вернулся к пролому в стене. Небо было темным, и, не будь на дворе январь, можно было бы сказать — грозовым.
В парке едва можно было различить тропинку.
Два или три раза Тибо останавливался и прислушивался: ему казалось, что справа и слева хрустят ветки под ногами, подстраивающимися под его шаг.
Подойдя к пролому, Тибо явственно услышал голос, сказавший:
— Это он!
В тот же миг сидевшие в засаде жандармы напали на него: двое спереди, двое сзади.
Ревнивый Крамуази не спал и бродил по ночам; он видел, что прошлой ночью в парк тайком вошел, а затем вышел неизвестный человек; Крамуази донес на него бригадиру жандармов.
К доносу отнеслись особенно серьезно, когда сделались известными происшедшие в замке несчастья.
Бригадир послал четырех людей с приказом задержать любого подозрительного бродягу.
Двое из них спрятались у пролома, куда привел их Крамуази; двое других выследили Тибо в парке.
Мы видели, как по сигналу Крамуази вся четверка бросилась на Тибо.
Борьба была долгой и упорной.
Тибо был не такой человек, чтобы его легко могли свалить даже четверо; но он был безоружен: сопротивление оказалось бесполезным.
Жандармы особенно старались, оттого что узнали Тибо, который стал уже известным из-за происходивших вокруг него несчастий, и в округе все ненавидели его.
Тибо повалили на землю, связали по рукам и ногам и поставили между двумя лошадьми.
Третий жандарм возглавлял процессию, а четвертый замыкал ее.
Тибо сопротивлялся скорее из самолюбия.
Как известно, его возможности причинять зло были безграничны: ему стоило лишь пожелать — и четыре его врага упали бы мертвыми.
Но он всегда успеет это сделать. Даже у подножия эшафота, если у него останется хоть один волос на последнее желание, он сможет избежать человеческого правосудия.
Со связанными руками и спутанными ногами, с показным смирением шел он в окружении четырех жандармов.
Один из них держал в руке конец веревки, которой был связан Тибо.
Они шутили и смеялись, спрашивая колдуна, как это он дал себя схватить, обладая такой властью.
Тибо отвечал на их шутки известной поговоркой: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним».
Жандармы были уверены в том, что последними посмеются они.
Пройдя Пюизе, Тибо и жандармы вошли в лес.
Темнело. Казалось, тучи, словно огромное черное покрывало, легли на верхушки деревьев. В четырех шагах нельзя было ничего разглядеть.
Но Тибо видел.
Он видел огни, проносившиеся со всех сторон во всех направлениях.
Эти огни все приближались, сопровождаемые шорохом сухих листьев.
Встревоженные лошади пятились, втягивая ноздрями ночной воздух и дрожа под всадниками.
Смех жандармов понемногу стал стихать.
Тогда Тибо, в свою очередь, рассмеялся.
— Над чем ты смеешься? — спросил один из жандармов.
— Над тем, что вы перестали смеяться, — ответил Тибо.
На голос Тибо огни придвинулись, и шаги стали слышнее.
Затем послышался ужасающий звук — лязгание зубов.
— Да, да, друзья мои, — приветствовал волков Тибо. — Вы попробовали человечью плоть, и она пришлась вам по вкусу!
В ответ раздалось негромкое одобрительное урчание, напоминавшее одновременно голоса собаки и гиены.
— Да, понимаю, — сказал Тибо, — отведав егеря, вы не откажетесь попробовать жандарма.
Всадников понемногу начинало трясти.
— Эй, с кем это ты говоришь? — спросили они.
— С теми, кто мне отвечает, — сказал Тибо.
И он завыл. Ему ответили двадцать глоток: некоторые были всего в десяти шагах, другие — далеко.
— Что это за звери идут за нами? — спросил один из жандармов. — Негодяй говорит с ними на их языке.
— Ах так? — откликнулся башмачник. — Вы поймали Тибо, предводителя волков, вы ведете его ночью через лес, и вы еще спрашиваете, что это за огни и завывания преследуют вас?.. Слышите, друзья? — крикнул Тибо. — Эти господа желают познакомиться с вами. Ответьте им все разом, чтобы у них не оставалось сомнений.
Подчиняясь голосу хозяина, волки завыли дружно и протяжно.
Дыхание лошадей стало шумным; две или три встали на дыбы.
Жандармы изо всех сил старались успокоить животных, поглаживая их и разговаривая с ними.
— О, это еще ничего, — сказал Тибо. — Скоро на крупе у каждой лошади окажутся двое волков, а третий вцепится в горло!
Волки, проскользнув между ногами лошадей, ластились к Тибо.
Один из них поставил лапы ему на плечи и словно ждал приказаний.
— Погоди, погоди немного, — сказал ему Тибо. — Время у нас есть; не будем эгоистами и дадим подойти другим.
Жандармы уже не могли справиться с лошадьми, которые вставали на дыбы, метались из стороны в сторону и, идя шагом, покрывались потом и пеной.
— Не правда ли, теперь мы можем сговориться? — спросил Тибо у жандармов. — Если вы отпустите меня, каждый из вас сегодня сможет заснуть в своей постели.
— Шагом! — сказал один из жандармов. — Пока мы будем двигаться шагом, нам нечего опасаться.
