— Давай убежим вместе, Алисон, — обратился ко мне Виктор. Он выдохнул большое облако дыма в гостиную. — Мы с тобой будем романтиками.
— Я никогда не чувствовала себя романтиком, — сказала я. — Но я подумываю о том, чтобы стать им.
Я посмотрела на Тома.
— По-моему, нам пора идти, — сказала я.
Глава двадцать вторая
В эту ночь мы с Томом расстались. Все получилось очень по-взрослому и окончательно. Я чувствовала, что обязана так поступить по отношению к нему. На следующее же утро я ушла и перебралась к Корделии. Я намеревалась сначала найти новую работу, а потом и жилье.
— За твою новую жизнь, — сказала Корделия, чокаясь со мной.
— За мою новую жизнь, — откликнулась я.
Когда на следующий день Корделия вернулась из тренажерного зала, я лежала в ее постели, свернувшись в позе эмбриона.
— Мне показалось, ты говорила, что нормально к этому относишься, — заметила Корделия.
— Я нормально к этому отношусь, — ответила я.
Она присела на кровать рядом со мной.
— В глобальном смысле, — добавила я.
Она кивнула.
— Мне просто нужно разобраться в себе, — сказала я.
К понедельнику тучи рассеялись, и я перетащила телевизор из другой комнаты, поставив его на чемодан в изножье кровати. Мне было удобно лежать, опершись спиной на подушки в изголовье, и бесцельно переключать каналы.
— Не понимаю людей, которые говорят, что по телевизору нечего смотреть, — заявила я Корделии, когда та вернулась с работы.
Корделия пересекла комнату и распахнула окно.
— Моя новая теория, — продолжала я, — заключается вот в чем: люди, которые говорят, что по телевизору нечего смотреть, просто мало смотрят его.
Корделия наклонилась, подняла несколько валявшихся на полу журналов и положила их на ночной столик.
— Здесь скрыта вселенная, — сказала я.
Вот так я на некоторое время удалилась от мира в кровать Корделии. Должна заметить, подруга справлялась с моим присутствием исключительно хорошо. Ее мать еще в начале семидесятых заперлась в затемненной спальне на втором этаже, так что мое поведение не удивило Корделию. Она готовила мне картофельное пюре и омлет. Она покупала мою любимую закуску — крекеры и черничный джем — и даже глазом не моргнула, когда несколько ягод из джема приземлились на ее пуховое одеяло. Не могу припомнить, о чем мы говорили. Зато помню, как однажды вечером, когда Корделия растирала мне ноги лосьоном из перечной мяты, я подумала, что вполне понимаю, почему ее мать предпочитала месяцами не вылезать из постели. Если бы такое вытворяла моя мать, я бы не выдержала.
Я лежала в кровати долгими часами, дни напролет, мысленно перебирая все, что произошло между мною и Томом. Мои мозги просто кипели. Я все время возвращалась к одной и той же мысли. Когда я сидела в такси, перелистывая свой настольный календарь и пытаясь определить, чьего же гипотетического ребенка я ношу, произошло следующее: я постоянно представляла уши Генри. На головке ребенка. Потом с некоторым усилием я прогнала эту мысль. Я была с Томом. С ушами у Тома все было в порядке. Но, лежа в кровати Корделии, я без конца возвращалась к этому моменту, и — вот странность! — от этого мне почему-то становилось лучше. Предполагалось, что до конца дней своих я больше не увижу этих нормальных ушей. Правда же заключалась в том, что я больше не хотела провести всю свою жизнь в компании этих ушей. И что-то в глубине души знало об этом, пусть даже остальным частям моей натуры понадобилось некоторое время, чтобы понять.
— Мне кажется, у меня депрессия, — наконец заявила я Корделии.
— У тебя линька, — мягко сказала она.
— Я хочу умереть, — упорствовала я.
— Ты внутри своего кокона, — увещевала Корделия.
— Я не могу пошевелить ни руками, ни ногами, — продолжала я.
— Так и бывает в коконе, — сказала она. — Конечности не двигаются.
А потом в одно прекрасное утро я открыла глаза, и передо мной в лучах солнечного света плясали пылинки, и я поняла, что все прошло. Линька, я имею в виду. Я выбралась из постели и приняла душ. Потом надела кроссовки и отправилась на пробежку. Потом позвонила в агентство по найму. Женщина, с которой я встретилась, знала меня по моей колонке и быстро нашла мне непыльную работенку, во всяком случае в мире временного найма. Мне предстояло работать редактором в рекламном агентстве вместо сотрудницы, которая ушла в декретный отпуск («Тройня. В сорок лет, — сообщила дама из агентства по найму, когда позвонила мне. — Гормональные таблетки, что ли?»). Я очень коротко постриглась, что, как выяснилось, было ошибкой, но я также случайно сбросила семь фунтов, так что получилась ничья.
Первая квартира, которую я осмотрела, находилась в нескольких кварталах от жилища Корделии. Она была дешевой и крошечной и, на мой взгляд, прекрасной. В невероятно огромные окна вливался свет послеполуденного солнца, и располагалась она достаточно высоко, чтобы я, подобно Мэри Поппинс, могла обозревать крыши, дымовые трубы и макушки по-настоящему высоких деревьев. В этот день в поисках квартиры компанию мне составила Нина Пибл, и пока я в восторге замирала перед окнами, она сморщила носик при виде плитки цвета авокадо в ванной комнате и двух крошечных платяных шкафов и сказала:
— Ты не можешь жить на виду, Алисон.
В общем, я подумала немного и решила, что смогу. Так что теперь я жила на виду.
У меня начало зарождаться это чувство, великолепное чувство, что перед вами заново открывается мир, когда вы замечаете объявление об уроках итальянского, приклеенное к фонарному столбу. Вы отрываете маленький клочок с номером телефона и прячете его в свой бумажник. Наткнувшись на него неделю спустя и поддавшись минутному порыву, звоните по нему, и все заканчивается тем, что каждую среду вечером вы оказываетесь в обществе шестерых незнакомцев в задней части кафе, а вас натаскивает Алессандро, который носит кожаные штаны и величает вас «принцессой», оставаясь с вами наедине после занятий. Вы знаете, о каком чувстве я говорю. Существование, которое сморщилось до ежедневных и предсказуемых пропорций, внезапно наполняется жизнью. Я купила себе кружевной бюстгальтер и туристические башмаки. В уборной у меня пылился Китс, и я решила, что наконец настало время заняться Прустом. Я сосредоточенно изучала раздел путешествий и экскурсий в воскресной «Таймс» с настойчивостью человека, который верит, что теперь все и везде возможно. Я ходила в оперу, записалась на занятия йогой и научилась готовить шоколадное суфле.
У меня еще не появилось особенное чувство, чувство, что мне кто-то небезразличен. Мне это никогда не удавалось. Я имею в виду вот что: я делаю что-то, когда встречаюсь с кем-либо — хожу по магазинам, готовлю, езжу на экскурсии и читаю книги — но почему-то мне трудно заставить себя заниматься всем этим. Ведь в любой момент моя жизнь может оказаться совершенно другой, не такой, какой была еще минуту назад. В этом и заключается проблема. Это одна из основных проблем в моей жизни. Я уверена, что есть причина тому, что моя жизнь сосредотачивается вокруг определенного человека, — и я уже начала было разрабатывать соответствующую теорию, но потом бросила. И решила просто бороться с этим. Перестать сжиматься. Начать разворачиваться во всю ширь, чего бы это ни стоило.
