подумал я, заслышав, как та же птица издает мерзкие крики: «Эти ребята — цари земные!» Ничего подобного мне не доводилось видеть нигде, даже в музее колледжа. На память приходили только немногочисленные растрескавшиеся реликвии времен рабовладельческого строя: железный котел, древний колокол, различные оковы, примитивный ткацкий станок, прялка, калебас, уродливый, издевательски ухмыляющийся африканский божок из черного дерева (подарок колледжу от путешественника-миллионера), кожаный хлыст с медными заклепками, клеймо с двумя одинаковыми буквами: «ММ»… Хотя все эти предметы я видел крайне редко, они врезались мне в память. Приятного в них было мало, и я обходил стороной витрину, где они покоились, предпочитая рассматривать фотографии первых лет после Гражданской войны — эпохи, очень похожей на ту, что описывал слепой Барби. Да и те снимки меня не особо привлекали.
Я попытался расслабиться; красивое кресло оказалось жестким. Куда делся тот человек? Уж не заподозрил ли какую-нибудь исходящую от меня враждебность? Досадно, что я не заметил его первым. Такое нельзя оставлять без внимания. Вдруг из клетки донесся истошный вопль, и я вновь увидел безумную вспышку, словно птицы в один миг полыхнули огнем: они неистово бились о бамбуковые прутья, но так же внезапно успокоились, когда распахнулась дверь и тот самый блондин, держась за дверную ручку, жестом пригласил меня войти. Внутренне оцепенев, я подошел к нему. Приняли меня или отвергли?
В глазах его читался вопрос.
— Входите, прошу, — сказал он.
— Благодарю, — ответил я, ожидая, что он пройдет первым.
— Прошу, — повторил он с легкой улыбкой.
Я вошел в кабинет, ища хоть какой-нибудь знак в тоне его слов.
— Хочу задать вам несколько вопросов, — сказал он, помахав моим рекомендательным письмом в сторону пары стульев.
— Слушаю, сэр, — ответил я.
— Скажите, какую цель вы преследуете? — спросил он.
— Мне нужна работа, сэр, чтобы скопить необходимую сумму и осенью вернуться в колледж.
— В тот же самый?
— Да, сэр.
— Понятно. — Некоторое время он сверлил меня испытующим взглядом. — Когда планируете получить диплом?
— В следующем году, сэр. Первые два курса я уже отучился…
— Вот как? Это очень хорошо. И сколько же вам лет?
— Почти двадцать, сэр.
— Перешли на третий курс в девятнадцать лет? Вы и вправду способный студент.
— Благодарю вас, сэр, — сказал я, начиная получать удовольствие от беседы.
— Спортом занимались? — поинтересовался он.
— Нет, сэр.
— Вы прекрасно сложены, — отметил он, разглядывая меня с головы до ног. — Из вас, смею предположить, вышел бы отличный спринтер.
— Никогда не пробовал, сэр.
— Полагаю, глупо даже спрашивать: что вы думаете о своей альма-матер? — произнес он.
— Считаю, что это одно из лучших учебных заведений в мире, — с глубоким чувством ответил я.
— Понятно, понятно, — протянул он с внезапным, удивившим меня недовольством.
Я снова насторожился, когда он пробормотал что-то невнятное о «ностальгии по Гарвардскому парку».
— А если бы вам дали возможность закончить обучение в каком-нибудь другом колледже? — спросил он, и глаза его за стеклами очков расширились. К нему вернулась улыбка.
— Другой колледж? — переспросил я, сбитый с толку.
— Именно так: скажем, где-нибудь в Новой Англии…
Я проглотил язык. Что имелось в виду — Гарвард? Хорошо это или плохо? К чему он клонит?
— Право, не знаю, сэр, — осторожно ответил я. — Никогда об этом не думал. Мне осталось учиться всего год, и… понимаете… я там всех знаю, и все знают меня…
Заметив в его взгляде признаки какой-то обреченности, я осекся. Что у него на уме? Вероятно, не надо было так откровенничать насчет возвращения в колледж — вдруг он не приветствует высшее образование для таких, как я… Но, черт возьми, он же простой секретарь… Или нет?
— Понимаю, — спокойно сказал он. — С моей стороны было самонадеянно даже предлагать другой колледж. Наверное, колледж — это нечто вроде родительского гнезда… святая святых.
— Да, сэр, — поспешно согласился я. — Так и есть.
Он нахмурился.
— Но теперь придется задать неудобный вопрос. Не возражаете?
— Ничуть не возражаю, сэр, — нервно ответил я.
— Неловко допытываться, но спросить совершенно необходимо… — Печально взглянув на меня, он подался вперед. — Скажите, вы читали письмо, с которым пришли к мистеру Эмерсону? Вот это, — уточнил он, взяв со стола конверт.
— Что-что? Конечно нет, сэр! Оно адресовано постороннему человеку, мне бы и в голову не пришло вскрывать…
— Само собой, вы бы не стали этого делать, — сказал он, махнув рукой и выпрямившись. — Извините, не стоит воспринимать это всерьез, равно как и назойливые вопросы личного свойства, зачастую облекаемые в якобы безличные формы.
Я не верил своим ушам.
— Неужели письмо было вскрыто, сэр? Кто-то рылся в моих вещах и…
— Что вы, вовсе нет. Закроем этот вопрос… Расскажите, будьте добры, чем вы собираетесь заняться после окончания колледжа?
— Еще не знаю, сэр, но мне хотелось, чтобы меня оставили в колледже на должности преподавателя или в составе административного персонала. И… Ну…
— Да? И что еще?
— Ну, м-м-м, я охотно стал бы ассистентом доктора Бледсоу…
— Ах, вот оно что. — Поджав губы, он откинулся назад. — Вы очень высоко метите.
— Это так, сэр. Я готов работать не покладая рук.
— Целеустремленность — удивительная сила, — продолжал он, — но порою она слепит… А с другой стороны, может и привести к успеху, как было с моим отцом…
В его голосе появились новые нотки; он хмуро смотрел на свои подрагивающие пальцы.
— Единственная загвоздка: целеустремленность подчас заслоняет реальную действительность. Вот скажите мне, сколько у вас таких писем?
— Кажется, семь, сэр, — ответил я, сбитый с толку таким поворотом разговора. — Они…
— Семь! — почему-то вспылил он.
— Да, сэр, столько я получил от доктора Бледсоу…
— А позвольте узнать, многие ли адресаты удостоили вас личной встречи?
У меня екнуло сердце.
— Ни с кем из них я пока не встречался, сэр.
— И это у вас последнее письмо?
— Да, сэр, так и есть, но я жду ответов… Мне сказали…
— Конечно, все семеро с вами свяжутся. Они ведь, как на подбор, благонамеренные американцы.
Теперь в его тоне звучала явная ирония, и я вконец растерялся.
— Семь, — загадочно повторил он. — Ах, не заставляйте меня вас огорчать. — Он сделал элегантный жест самобичевания. — Не далее как вчера вечером у меня была напряженная беседа с психоаналитиком, и сейчас любая мелочь способна вывести меня из равновесия. Как будильник без кнопки отключения. Вот так — раз! — бросил он, хлопая ладонями по бедрам. — Дьявольщина, что такое? — Он сильно разволновался. Одна сторона его лица задергалась и распухла.
Я наблюдал, как он закуривает сигарету, и думал: что, черт возьми, происходит?
— Многие несправедливости настолько несправедливы, что не облекаются в слова, — сказал он, выпуская облако дыма, — и слишком противоречивы
