Читаем без скачивания Седьмая встреча - Хербьёрг Вассму

Крестины. Кожу стянуло ледяной пленкой. Руфь кормила мальчика, пока Уве раскладывал жаркое из баранины. Она смотрела на их рты. Серебряная ложка, серебряная кружка.

Эмиссар говорил о том, что маленькие дети попадают на небо, и никто не может помешать им в этом. Отец Уве, прищурясь, смотрел в тарелку. Мать молчала; она ела, и ее лицо казалось непроницаемым.

На другое утро Уве проводил родителей к автобусу. Руфь стояла у окна на третьем этаже с Туром на руках. Корявая старая рябина тянулась ветвями к своим замерзшим ягодам на земле, ветер, сметая с наста снег, оставлял следы, похожие на следы торможения.

Она подняла Тура, чтобы мать снизу увидела его. Мать помахала ей рукой. Завернутый ребенок и руки Руфи стали частью синеватого зимнего света. Вены на тыльной стороне кисти вздулись, вот-вот лопнут.

Руфь прижала ребенка к груди и поглядела на свою руку. Повернула ее. Вены вздуты. Они походили на раздвоенную ветку, с помощью которой знатоки ищут подземную воду.

В эту минуту Тур открыл темные глазки. Они смотрели на нее, словно искали в ней опору.

У меня в руках живой человек, подумала она.

Глава 17

Рождество они встретили в море, до Виктории оставались сутки пути.

Горм проснулся перед полуднем. Он отсыпался после ночной вахты. Судно шло с сильным креном, Мальчишка свесился с койки и блевал в пакет. Жизнь уже давно превратилась в одну бесконечную зыбь или грозные волны, восходы, закаты и редкие ливни.

Из своего смутного и неприятного сна Горму лучше всего запомнился голос отца, хотя сон был вовсе не об отце. Ему снилось, что они праздновали в салоне Рождество и все офицеры были в форме, за исключением Гюнн. На ней было красное бархатное платье матери Горма. Платье было ей узко, поэтому груди свисали наружу. Но никто из мужчин не обращал на это внимания. Незнакомый человек в клетчатом костюме и со слишком большими усами читал из Евангелия о рождении Иисуса на языке, представлявшем собой мешанину английского и диалекта Сунн-Мёре.

Слушая проповедника, Горм подумал, что у его отца приятный голос, особенно когда он дома читал на Рождество Евангелие. Казалось, это читает диктор по радио. Низкий, уверенный баритон. В нем никогда не слышалось посторонних призвуков. Только ровное звучание слов, возникавшее где-то в уголках рта, его губы находились в полной гармонии с воздухом и звуком. Такому умению позавидовал бы любой оратор или лектор.

Отцу, безусловно, завидовали во многом. Но завидовать следовало его голосу.

Горм лежал и думал, что отец дома еще не начал читать Евангелие. Или уже прочитал? Он не мог сообразить, обгоняют они по времени Норвегию или, напротив, отстают от нее.

Некоторое время он прислушивался к Мальчишке, потом встал и помог ему сменить пакет. В благодарность он получил жалкий косой взгляд. Как правило, Мальчишка неплохо переносил качку, но уж если морская болезнь одолевала его, он потом долго не мог прийти в себя.

Мать прислала Горму несколько писем, и он, верный чувству долга, ответил ей. Когда они второй раз шли в Лос-Анджелес, Гюнн сказала ему, что капитан через пароходство получил просьбу отца, чтобы Горма отправили домой.

И верно, его вызвали к капитану, и он должен был объяснить, что не намерен списываться с судна.

Капитан, прищурясь, хитро смотрел на него некоторое время и вдруг сообщил, что его переводят в матросы второй статьи.

— Почему?

— Хорошее поведение. Достойное обращение с идиотами. Добросовестное отношение к своим обязанностям. И не последнее — рекомендации офицеров. В следующий переход у тебя будет отдельная каюта, а со следующего месяца — прибавка к жалованью. Что-нибудь еще?

Горм поблагодарил. У него не было оснований возражать.

Мир Гюнн ограничивался мостиком и офицерской кают-компанией. Горм изредка видел ее, когда сменялся и приносил на мостик кофе. При встречах они держались строго официально.

Буббен с глазу на глаз поддразнивал Горма, но Горм знал, что тот за него горой стоит.

— Учитель математики — веская причина, чтобы поддерживать в нем жизнь, — говорил Буббен.

Во всяком случае, Горм больше не замечал по своему адресу ничего, кроме разве редкой кривой усмешки или многозначительного переглядывания.

Он налил Мальчишке воды, потом оделся и вышел в кают-компанию. Там уже пахло тушеной бараниной. Приготовить ее при такой волне был подвиг.

Но настроение тут было явно неважное. Горм помнил это по прошлому Рождеству, проведенному им в море. Взрослые мужчины превращались в маленьких мальчиков. Тоска по дому разглаживала их суровые черты и смягчала взгляд.

В четыре часа он вышел на палубу, где никого не было, чтобы укрепить ослабевший такелаж и приглядеть, чтобы все в порядке. Море было неспокойное, ветер усилился. Горм крепко держался за все, за что можно было ухватиться с подветренной стороны, и высматривал, не смыло ли кого-нибудь волной за борт. Он не раз слышал о людях, которых нахлынувшая волна смывала за борт, и ему это не улыбалось.

Соленая вода не успевала высохнуть на лице, как новая полна была уже на подходе. Горм стоял на корме — он только закрепил последнюю снасть, — когда с мостика раздался свист. Неужели это ему?

Он с трудом поднялся наверх. Гюнн высунула голову из радиорубки:

— Тебя ждет капитан в своей каюте.

— Сейчас? В этой робе? Мне надо переодеться.

— Можешь повесить робу у меня. — Гюнн выглядела как-то подозрительно.

Тоже тоскует по дому, потому что сегодня Рождество. Но я в любом случае увижу ее в салоне в шесть часов, подумал он и прошел прямо к капитанской каюте.

Увидев лицо капитана и бумагу, которую он держал в руке, Горм сразу понял, что случилось что-то серьезное.

— Садись, пожалуйста! — сказал капитан.

Но Горм остался стоять, положив руки на спинку стула.

— Тебе телеграмма из дома. Я, разумеется, знаю ее содержание… Прочтешь сам или хочешь, чтобы прочитал я? Это грустное сообщение. Соберись с духом.

Горм протянул руку, и капитан отдал ему телеграмму. Слова мельтешили у него перед глазами. Не успел он разобрать их, они замельтешили снова. В ту же минуту судно съехало с волны. Море с воем поднялось перед ним. Горм не удержался и упал на стул.

«ОТЕЦ УМЕР УМОЛЯЮ ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ МАМА».

Капитан стоял, широко расставив ноги, он наполнил две рюмки и одну протянул Горму.

— Это лечит. Прими мои соболезнования, — сказал он, стараясь твердо держаться на ногах.

Горму ничего не оставалось — содержимое было готово выплеснуться на настил. Механически он осушил рюмку.

— Мы сделаем все, что нужно, — сказал капитан. — Только скажи. Хорошо, что скоро мы уже придем в порт. Думаю, ты спишешься с судна?

Горм взял телеграмму в туалет. Несколько раз прочитал ее, держась то за ручку на переборке, то за ручку двери. Одной ногой он уперся в унитаз, другой — в планку двери. Потом сдался и схватился за унитаз, зажав в руке бумагу.

Безжизненными губами перечитал текст, казалось, объявление о смерти отца он читает в старой газете, которую случайно увидел спустя полтора года. Потому что мать ничего не писала ему. Может быть, дома все считают, что смерть отца была логическим следствием отъезда Горма?

Горм старался, чтобы блевотина не попала мимо унитаза. Это было нелегко, но он приложил к этому все силы.

Вскоре в дверь уборной постучали, и Гюнн позвала его. Он открыл дверь и выбрался в коридор. Она повела его вверх по трапу, прямо в радиорубку.

Передатчик назывался «М. П. Педерсен», он был датского производства и занимал собой всю переборку. Когда Гюнн с Гормом бывали на берегу, она обычно говорила, что должна вернуться к «Педерсену» или к «Старому датчанину».

У другой переборки стоял письменный стол и два приемника, часы на переборке показывали время по Гринвичу. Горм пытался сосчитать, который час теперь в Норвегии, но не смог. Впрочем, теперь это было неважно, отец не будет в этом году читать на Рождество Евангелие.

Каждые полтора часа Рогаланд-Радио на коротких волнах передавало список судов. Гюнн однажды сказала ему об этом. И назвала позывной сигнал «Боневилле», когда требовалось что-то передать на судно. Итак, отец умер. Гюнн приняла сообщение о его смерти.

— Что это? — спросил Горм, показав на какой-то прибор.

— Автоматический сигнал тревоги. — Она с удивлением посмотрела на него.

— Теперь он уже мало поможет.

Она не ответила, только подвинула ему чашку кофе.

— Ты знала это раньше меня?

— Да.

— И ничего не сказала. Разве мы чужие?

— Таков порядок. Такое сообщает только капитан.

Он кивнул. Она присела на край стола и положила руку ему на плечо.

— Все равно я должна была сказать тебе об этом.

— Тут какая-то ошибка, — сказал Горм. — У нас в семье болеет только мама.