Читаем без скачивания Седьмая встреча - Хербьёрг Вассму

Он кивнул. Она присела на край стола и положила руку ему на плечо.

— Все равно я должна была сказать тебе об этом.

— Тут какая-то ошибка, — сказал Горм. — У нас в семье болеет только мама.

На иллюминаторах висели светлые занавески в цветочек и портьеры, которые бессильно махали Горму, когда судно проваливалось в яму между волнами.

— Ты предпочел бы, чтобы это была она? — тихо спросила Гюнн.

Он попытался понять смысл ее слов, но это было выше его сил. Он потрогал ключ Морзе и радиожурнал.

— Хочешь послать домой телеграмму? — помолчав, спросила она.

— И ты впишешь все в свой журнал? — поинтересовался он.

— Что именно?

— То, что я напишу в телеграмме.

— Нет, только то, что была получена телеграмма на твое имя и послана от тебя.

Горм вдруг понял, что не помнит, как выглядит отец. Казалось, он пытается вспомнить какую-то фотографию из детства. Он попытался представить себе отца, каким тот был в последний раз в конторе. Но слова отца он помнил лучше, чем его лицо: «Скажи только, что я вернусь в понедельник». И что они с отцом не попрощались.

Почему не попрощались? Да потому только, что Горм не хотел напоминать отцу, что он уезжает. Это было бы слишком по-детски.

Не успев подумать, какое впечатление это произведет на Гюнн, он положил голову на стол и заплакал.

Как только Горм оказался на берегу, он позвонил домой. До него донеслись скрипучие волны голоса Эдель.

— Что случилось? — спросил он.

— Его нашли в Индрефьорде, там, где пришвартована лодка.

— Он что, выпал из лодки?

— Я не могу говорить об этом, — всхлипнула она.

— Эдель! Пожалуйста!

— Его нашли на глубине пять метров, — сказала она и замолчала, собираясь с силами, чтобы выговорить остальное. — С большим камнем в мешке… привязанном к поясу.

Они все это придумали, чтобы он вернулся домой! Сейчас она засмеется и скажет, что это — только шутка. Серьезные, широко открытые глаза отца по спирали опускались на дно, а Эдель плакала в другой части света.

Горм не помнил, как закончился разговор, но обещал вернуться домой, вероятно, он успеет прилететь еще до Нового года.

Потом он долго сидел на скамье в парке. Одно дерево шторм вырвал с корнем. В уцелевших деревьях шумел ветер.

Три мальчика лет семи-восьми играли в мяч. Один из них упал, разбил колено и заплакал. Другие перестали играть и беспомощно смотрели на его окровавленное колено. Какая-то женщина подбежала к мальчику и помогла ему встать.

И вдруг Горм увидел Руфь, лежавшую на гравии, по ее лицу и волосам текла кровь.

Потом она изменилась и стала такой, какой он видел ее в конторе отца. Темные глаза на застывшем лице. Отчаяние.

Тоска по ней была так остра, что все вокруг исчезло. Ему хотелось только одного — чтобы она была рядом.

Город был занесен снегом. Белизна. Кое-где из-под снега торчали черные скалы. Когда самолет приземлился, все стало маленьким. Город сжался. Словно кочан капусты на полке.

Но город издавал звуки. Выйдя из такси, Горм услыхал приглушенные гудки автомобилей, подъемных кранов, пароходов. По асфальту и мокрому гравию шлепали шаги.

Он попал в черно-белую фотографию. Даже отзвук его американских сапог показался Горму мертвым, когда он обогнул машину, чтобы взять из багажника свой мешок.

Большой белый дом, окруженный изгородью, выглядел замерзшим. Кусты живой изгороди тоже. Гардины на окнах, выходящих на улицу, были задернуты. Никто не смог бы заглянуть внутрь.

Эдель открыла сразу, как только Горм позвонил. Словно она полтора года стояла за дверью и ждала, чтобы встретить ею критическими глазами бабушки. Но лицо у нее пылало.

Поздоровавшись с ней за руку, Горм почувствовал легкую тошноту. Словно что-то шевельнулось внутри. Неприязнь. Он вспомнил, что они всегда не ладили друг с другом. Видно, так уж их воспитали.

Можно было обнять ее вместо того, чтобы пожать ей руку. Можно было сказать, что он рад ее видеть даже при таких печальных обстоятельствах. Или, по крайней мере, объяснить, что приехал, как только смог.

— Все отдыхают, — спокойно сказала она. Голос был непохож на тот, который он слышал через Атлантику.

— Как дела? — спросил он, повесил кожаную куртку и повернулся к Эдель.

— Похороны были вчера. Мы же не знали точно, когда ты приедешь.

Он сел на ступени лестницы и снял сапоги. Казалось, он не снимал их несколько недель.

— Я ведь сообщил, что приеду еще до Нового года.

— Мама хотела избавить тебя от этого. — В голосе Эдель не было презрения, какого он мог бы ожидать. Но было высокомерие. Или безразличие? И на лице появилось кислое выражение. Горм помнил, что так всегда бывало в детстве, когда сестры шептались, склоняя друг к другу головы.

Они никогда не мучили его. Просто устранялись, выполнив свой долг. Присмотрели за ним, помогли ему, потому что так было положено. А потом, склонив друг к другу головы, выходили через калитку и спускались вниз по улице.

Улетали прочь, словно длинношеие птицы. Сколько ему было, когда он смог встать между ними? Кажется, после того случая в Индрефьорде?

— Избавить, меня? Странное желание, — пробормотал он и первый отвел глаза.

Эдель открыла дверь в гостиную. Елка. Украшения. В холл хлынул свет. Горма ослепило детство.

— Нельзя сказать, чтобы это было так уж приятно, — холодно сказала она.

Горм постоял в дверях, словно вбирая в себя все случившееся, потом быстро прошел через комнату, мимо кресла отца, к окну. Там он остановился, заложив руки за спину и глядя в окно.

— Он тоже любил так стоять, — услыхал Горм жалобный голос Эдель.

Ему стало неприятно. Как будто он стоял там в отцовском костюме, заложив за спину его руки и с его морщинкой между бровями. Не спросив у отца разрешения.

Он кашлянул. И слишком поздно сообразил, что это был кашель отца.

Что-то из головы медленно спустилось по горлу в живот. У Горма подогнулись колени. Он сел. Только затем, чтобы тут же обнаружить, что сидит в кресле отца и что его рука тянется к отцовской коробке с сигарами. Он со стуком захлопнул крышку коробки.

— Ты приехал как раз к обеду. Пойду спрошу, все ли готово у Ольги, и разбужу остальных.

Горм словно опомнился, он вскочил, догнал ее в дверях, обнял и прижал к себе.

— Мне так его не хватает! — зарыдала Эдель, прижавшись к нему.

Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни они стояли так близко друг к другу. В ту же минуту его обхватили руки матери, духи матери, голос матери, слезы матери. Эдель повернулась к ним спиной и вышла.

— Как ты загорел, мой мальчик! Почему ты не телеграфировал точно, когда приедешь? — спросила она. То плача, то смеясь, она обнимала его, потом отстраняла от себя, встряхивала и обнимала снова.

— Я чудом получил билет, — ответил он в ожидании, когда она успокоится.

— Ты не сказал, что тебе надо на похороны?

— Это ничего бы не изменило, сейчас все разъезжаются на Рождество и на Новый год.

Из холла появилась Марианна и нерешительно протянула ему обе руки.

— Горм! — воскликнула она и бросилась ему на шею. Он покачивал ее в объятиях, его слезы капали ей на волосы. Но слов у него не было.

— Как он загорел, правда? Но давайте все-таки сядем за стол, — сказала мать и потянула Горма за руку.

Они с матерью сидели напротив друг друга. Горму поставили прибор на отцовское место. Мать видела только его, обращалась только к нему, жаловалась только ему. Она хотела узнать все о тех местах, где он побывал. Неужели там действительно круглый год лето? Не страдал ли он от морской болезни? Всякий раз, когда Марианна или Эдель пытались что-нибудь сказать Горму, мать перебивала их своими вопросами.

В конце концов сестры склонились друг к другу. Как будто они вели разговор, которого не должны были слышать мать с Гормом.

— А как же Ян? — спросил Горм, когда Марианна сказала Эдель, что получила постоянную работу в Трондхейме.

— Он уезжает завтра утром, — ответила Марианна и опустила глаза.

— Ты должна оставить свою работу в больнице. В твоем положении… — вмешалась мать.

Марианна покраснела, но ничего не объяснила. Горм попытался поймать ее взгляд, но она смотрела в сторону.

— Понимаешь, Марианна ждет ребенка, — сказала Эдель. И, не совладав с собой, закрыла лицо руками. — Папа уже никогда не увидит его, — всхлипнула она.

Горм вертел в руках салфетку.

— Ребенок… Как хорошо… И когда же ты ждешь?

— В конце июня.

— Жаль только, что беременность так пагубно действует на зубы и волосы, — вмешалась мать. — По-моему, у тебя не осталось и половины волос. А зубы! Они стали совсем желтые! Вы только посмотрите!

Марианна сжала губы, Горм глотнул воздух. Мать ревнует меня к Марианне. Она всегда меня ревновала. Она не в состоянии любить нас троих, а мы щадили ее и делали вид, что все в порядке, подумал он.