Зерно к севу-то уже приготовили?
— Да, — недовольно ответила мать.
Бабушка тяжело ходила по комнате, постукивала палкой, заглядывала во все углы.
— Пылища, — ворчала она, хмуря такие же разлатые, как у Павла, брови. — Портянки вон под кроватью. Без бабы чисто не будет.
Павел совсем уже решил, что мама и бабушка наведались к нему, чтобы склонить к женитьбе на Алевтине. Но тут бабушка неожиданно сморщилась, тихонько заплакала и, не утирая слез, сказала:
— Вот до чего бог привел дожить… Не ожидала от тебя я этого, внучек.
Мать тоже заплакала, и синие глаза ее сразу стали тусклые, потеряли много красоты.
— О чем вы? — заволновался Павел, тревожно переводя взгляд с мамы на бабушку.
— Это все приворожки, маманя, — не отвечая сыну, всхлипнула Марфа Ефимовна. — Не иначе, присушила его эта тихоня…
У Павла над верхней губой сразу выступили крупные капли пота, и он спросил:
— Какая тихоня, мама?
— Тебе лучше знать, ты по больницам бегаешь.
Павел опустился на койку, будто ему подрубили ноги, сжал челюсти так, что онемели зубы. Спросил, не поднимая головы:
— Откуда знаете, мама?
— Земля речами полнится. Вот и к нам слух прокрался.
Павел пристально посмотрел на мать и бабушку, сказал, стараясь унять дрожь в руках:
— Нехорошо это, бабушка. И вам, мама, не к лицу.
— Набубнил бог знает что! — нахмурилась Марфа Ефимовна. — Чем это мы тебе не по вкусу пришлись?
— Зачем выпытывали? — тоже нахмурился Павел. — Я и сам скажу, когда время придет.
— Вот и скажи, выставь свою глупость напоказ.
— Какая же глупость? — стараясь скрыть раздражение, проговорил Павел. — И вы батю любили. Что ж меня не поймете?
— Экая слепота страсти, — покачала головой бабушка. — Или мы враги тебе, или нехристи? Тоже крещенные.
— Вот и помолились бы за нас, бабушка. Все бы вам легче было.
Старуха подозрительно посмотрела на внука, пожевала впалыми губами, бросила, бледнея от досады:
— С глупостью и богу не сладить. Я уж всем жаловалась — и небу, и людям. Никто не слушает.
Она кивнула на койку Влахова, усмехнулась:
— Мне этот, приезжий, говорил: красивая девка. Тебе, мальчонке, оно и приятно. Ну, хороша на погляденье — что с того? Здоровье-то — вешний лед. Не успеешь ахнуть — стает все. Вот и вдовец. Ладно ли будет?
— И сам кашлять начнешь, — снова заплакала мать.
— Спасибо вам, бабаня, и вам, мама, спасибо, — дрожащими пальцами поджигая папиросу, сказал Павел. — Я теперь вовсе одумался, а то и впрямь затменье нашло. Брошу я ее, больную. И про любовь скажу: врал все!
Он старался выговаривать слова спокойно и отчетливо, но это плохо удавалось, и боялся, что сорвется.
— Зачем вы подлому меня учите, мама?
— Правдолюб, душа нагишом, — неодобрительно отозвалась бабушка. — А того не понимает: на весь мир мягко не постелешь.
Она посмотрела на внука и испугалась. Ей показалось: он сейчас заплачет или начнет кричать, или еще что-нибудь сделает дурное, беспамятное. У Павла побелела не только кожа лица, но даже зрачки будто бы стали светлее от ярости.
Он сделал попытку еще раз сдержать себя, торопливо налил из графина воды в стакан, выпил.
— Люблю я ее, мама. И она меня тоже. И жить нам друг без друга не интересно.
— Смирнее теленка был, — неведомо кому пожаловалась бабушка, — и вот — на́ тебе! — стал ершом и ни с места.
Мать уронила голову на грудь:
— Выходит, мне век без внучонка жить. И попестовать некого будет.
— Она через год совсем здоровая станет, — торопливо сказал Павел. — Вы не сомневайтесь, мама.
— Наморишься, намаешься ты с ней, сынок.
Бабушке показалось, что невестка стала помягче, пошла на попятную, и старуха постучала палкой в пол:
— Не лезь в петлю, Пашка, и головы не увязишь. Обдумай путем все. Не часовое дело, — вечное.
— Бати нет, — огорченно вздохнул Павел. — Он бы постоял за меня, не дал вам в обиду.
— Ты и сам-то не больно тихенький, — сказала бабушка и отвернулась.
— Плюешь на нас, старух-то!
Марфа Ефимовна села на кровать рядом с сыном, проговорила, заглядывая ему в глаза:
— Я не со зла, сынок, это. Только и то известно: всякая сосна своему бору шумит. Один ты у меня.
Она опять стала всхлипывать, и что-то говорила, будто глотала кусочки неразжеванных слов.
Обе женщины сидели возле Павла, пригорюнившись, не вытирая слез. Одна ахала, другая подахивала, и Павлу стало жаль их до смерти, таких родных и таких, все же, беспомощных.
— Мама! Бабаня! — внезапно воскликнул он, вскакивая с кровати. — Я же вам подарки славные такие купил. Вот…
И торопливо полез в чемодан, вытащил оттуда женские ботинки, теплые, старомодного вида, потом разноцветные сверточки штапеля, открыл крошечную картонную коробочку, достал из нее продолговатенькие ручные часы.
— Это вам, мама. Нравится?
— Ты бы хоть показал ее мне, — вздохнула мать, не отвечая на вопрос. — Как же благословлять-то, не видя?
— А я и глядеть не буду, — кинула бабушка. — Пусть и не думает.
— Берите… берите… — подвигал он подарки женщинам. — Мы приедем, мама. Выберем время и приедем.
— Чьих вичей она? — спросила мать, стараясь не глядеть на бабушку.
— Вакорина. Анна.
— Казачка?
— Будто бы.
— Только уж разве что казачка… господи, прости меня…
Она искоса взглянула на сына, заметила у него под глазами синие полукружья, увидела жилку на виске, то опадавшую, то вздувавшуюся бугорками от быстрых ударов крови, и всплеснула руками:
— Боже праведный! Заморили, дуры, тебя! Ты же не кушал, небось!
Она торопливо расстелила на столе платок, перенесла с тумбочки яйца, холодное мясо, домашнее сливочное масло с крупными каплями воды поверху, приказала:
— Ешь сейчас же!
— А вы, мама?
— И мы маленько.
Павел схватил чайник, кинул матери на бегу:
— Я мигом. Кипятку из титана принесу. Выбежал в коридор — и чуть не сбил с ног Влахова, Линева и Блажевича. Они молча топтались у двери, и Павел по их лицам понял, что стоят здесь давно, все, верно, слышали — и счастливо улыбнулся товарищам.
— По-ско́ро! — весело пробасил Влахов.
Молодые люди подождали Павла, пропустили его в комнату и, выждав время, толкнули дверь.
— Ого! — громко восхитился Блажевич. — Тут банкет на увесь свет. А я голодный, як волк.
Бабушка неодобрительно посмотрела на молоденького разбитного парня в пышных усишках, сказала сухо:
— Нечего кричать-то. Садись. Гостем будешь.
— Все идите к столу, — торопила Марфа Ефимовна. — Голодные же, наверно.
— Как не! — решительно поддержал Марфу Ефимовну Влахов. — Умира́м от глад!
Ему показалось этого мало и он добавил:
— Волчи глад!
Бабушка усмехнулась:
— Ешьте. Тут всем хватит.
Все с удовольствием принялись за еду.
— Паш, — внезапно сказал Блажевич, похрустывая коркой пирога. — Что я тебе за́раз скажу! Ахнешь!
Павел с интересом
