Читаем без скачивания Полька - Мануэла Гретковская

Петру снилась Поля — она уже разговаривала. Марианна, его взрослая дочь, звонит из Барселоны (там лето, двадцать градусов): она видела точно такой же сон. Мне Полька никогда не снилась, и я чувствую себя обделенной. Все звонят, словно сговорившись. Сначала поздравления с праздником, затем вопрос: «Уже?»

Да, родилась… но какая-то странная… Сам(а) увидишь.

— Что с ней?

— Ты знаешь… Петр, позови ее к телефону. Сейчас она с тобой поговорит.

— Добрый де-е-ень. Привет, привет, — пищит Петушок тоненьким голоском.

— А-а-а, — облегчение по ту сторону. — Это вы дурака валяете…

Пасхальные декорации без цветов и вербы с сережками: в голые стебли втыкаем цветные перышки. Человек, незнакомый с местными обычаями, подойди он к такому шведскому дому, решил бы, что это вороны разодрали экзотическую птицу, по ошибке слишком далеко залетевшую на север.

В Чистый четверг традиционный налет малолетних ведьмочек. Порхают от дома к дому. Вымазанные углем зубы, намалеванные фломастером веснушки, вместо рыжих кудряшек — льняные волосики, прикрытые платочком. На Пасху злые силы покидают Скандинавию, каждый отправляется в свое пекло. Они просят дать им в дорогу конфет и денег. Самая младшая чародейка, зазевавшись, осталась стоять со своей шоколадкой на лестнице. Вручаем ей добавку.

Не нападение шоколадных шепелявых колдуний причина моего грустного настроения. Тоска по чему-то неведомому. Слезы. Я прикасаюсь к смерти, склизкой, неизбежной. Чудо рождения — обычное размножение матрицы. Жизнь с такой легкостью появляется, и с не меньшей — уничтожается. Ухожу в себя, на расстоянии вытянутой ладони меня уже нет, торчащий живот. Что может сказать Петушок? Он слишком умен, чтобы приводить аргументы. Утешить способен только иной мир — надежда или химия, отупленная самодовольством физиология. Это неправильные эмоции, так что я просто отключаю все чувства. Пустота, выстланная бессмысленностью.

13 апреля

Теплый океан. Плавать в купальном костюме — так же глупо, как купаться в ванне, надев трусики. На мне облегающее боди и пластиковые рейтузы. Невдалеке глубоко ныряет женщина. Она прогоняет плещущегося парня. Я раздеваюсь, не испытывая ни малейшего стыда. С облегчением стягиваю рейтузы, костюм и плыву. Теплая вода окатывает бедра. Я вытираю ее — наяву. Просыпаюсь в мокрой постели.

Петушок! Воды отошли! Три часа утра. Собираю сумку для больницы. Петушок звонит в ближайшую — есть места, приезжайте. Советуют взять такси, больница оплатит. Отец «в таком состоянии» опасен за рулем. Но мы едем на своей машине, эта недалеко, полчаса.

С больничного паркинга в родильное отделение ведет дырка в заборе. По отделению блуждают двое папочек, нервно попивающих кофе. Тишина, покой. В лаборатории медсестра подключает меня к аппаратуре. Приходит акушерка, просматривает график: были только одни схватки, я совсем не почувствовала. Поля вертится. Появляется врач, я обрызгиваю его водами. Этот тот самый, который девять месяцев назад сказал: «Блин, это не рак» — и отослал меня — здоровую — домой. Он оказался прав, и я ему верю.

— Первая фаза родов, нечего сидеть в больнице, дождись регулярных схваток.

Пять утра — ни день, ни ночь. Полное отсутствие реальности и боли. Роды? Это и в самом деле происходит со мной? Взяли пробы вод, нам выдали листок с инструкцией, что и когда: не мыться, не заниматься любовью. Мерить температуру, если больше 37,5 — сразу в больницу. Следить за цветом и запахом околоплодных вод, если заметим что-то подозрительное, немедленно звонить. Если боли не появятся до воскресенья, приезжать все равно:

— Velkomen[133] в восемь утра на Пасху.

По дороге Петушок резко тормозит — из-за дома выскакивает серна, мчится в лес, словно спешит на работу к семи утра.

Подложив пеленку — воды все вытекают — я засыпаю. В час должны прийти покупатели квартиры — измерить ниши и так далее.

Никаких болезненных схваток, разве что от голода. Пытаюсь читать, но не могу сосредоточиться. Слушаю музыку. Где-то парю. Не могу поверить — я вернусь домой вместе с Полей… Колышусь под креольские песенки. Понимаю с пятого на десятое, знакомые слова заглушает ритм океана.

«Увидишь, это самый прекрасный день в жизни», — убеждала Марыся. Я жду.

Еще один цветок на пеларгонии. Он расцветает сегодня. Меня трогает ее солидарность (синхронность?). Если бы это была роза или камелия, я бы дала Поле второе имя. Но Поля Пеларгония?

Цветочки, столбики, прутики, серночки. Только боль может вернуть меня к действительности. Пока все спокойно. Звоню в Лодзь. Мама с сестрой в ужасе:

— Тебя отправили домой после того, как отошли воды?!

Лежа в спальне, здороваюсь с молодой парой, осматривающей наш дом. Чувствую себя самкой, из которой вот-вот появится помет. Ему двадцать лет, коротко пострижен, немного глуповат, а может, инфантилен. Она — энергичная азиатка. Живут на вилле у родителей парня, с видом на то же озеро, что и мы. Шатаются по нашему дому, заглядывают во все шкафчики. Может, спугнуть их стоном?

23.00. Страстная пятница. Наконец, после девятнадцати часов, первая боль. Осторожная. Расходится по плечам. Я беру часы. Измеряю продолжительность и паузы между схватками, словно собираюсь нанести их на карту, которая укажет мне путь — без права возвращения, к еще большему кошмару.

Петр!!! — ору я. Я уже не в состоянии ничего мерить.

— Дыши, когда начинаются схватки. — Он берет часы. — Вот так. — Он втягивает воздух.

Дышать. Уроки рождения. Умные советы. Когда начинаются схватки, они так же нужны, как курсы маникюра для того, кому собираются ампутировать руку.

— Какой интервал?

— Еще мало, через десять минут и нерегулярные.

Меня словно насадили на острие боли, с каждой схваткой оно продвигается все глубже. Пронзает матку, разрывает все тело.

— Поехали в больницу, я больше не могу.

В больнице боли стихают.

Врач проверяет шейку матки. Никакого раскрытия. Схватки слишком редкие. Нас снова отсылают домой, дают с собой сильное снотворное и… парацетамол. У меня что, месячные?!

У дома опять чуть не столкнулись с серной — выскочила из-за гаража.

14 апреля

07.00. Засыпаю и каждый раз просыпаюсь от собственного крика. Петр говорит, что я спала полчаса. Мне не верится, может, приснился громкий сон.

Встаю — десять. Мне уже все равно, какие промежутки между схватками и смогу ли я родить.

— Петр, поехали. — Мы в третий раз загружаем чемодан в машину. Я не плачу, слишком больно. Всхлипывают ли умирающие? Хватает ли им на это сил? Я уже не знаю, откуда последует удар. Снаружи или изнутри. Каменею, не в силах пошевелиться, напряженная, затвердевшая от этого бессмысленного сплющивания. Отупев от снотворного, разделяюсь на две части — отуманенную голову и набрякшее от боли тело. Одно с другим никак не связано. Пустота, которую ритмично нарушает смертельная схватка или галлюцинация, вытекающая из одурманенной башки.

— В чем я виновата?! — Мне хочется отпихнуть живот.

— Все в порядке, успокойся, у нас ребенок, сейчас ты родишь, ты ни в чем не виновата, это ребенок.

— Я не сяду в машину, не могу, слишком больно.

Петр ждет, пока наступит короткий перерыв между схватками и помогает мне выйти из дома. Почему эта боль столь бессмысленна? Я не могу дышать, ору:

— Я не хочу! Не хочу! Почему? Я не рожаю, а умираю.

В родильную палату вхожу на четвереньках. Две акушерки раздевают меня, надевают больничную одежду. Я скулю, чтобы дали морфия, мне делают укол в позвоночник. Дают маску с веселящим газом. Несколько вдохов, и прошивающая насквозь боль становится легкой, отлетает прочь, оставив на моем лице глуповатую улыбку облегчения.

Что за идиотские сказки о страдании, которое потом забывается, о чудесных мгновениях рождения! Я не думаю о ребенке, сосредоточена только на том, как бы уклониться от очередного удара. Боль постепенно возвращается. Мне велят выгнуться, вкалывают обезболивающее в спину, ставят капельницу. Игла в позвоночнике — щекотка по сравнению со схватками. Я не верю, что это уже конец мучениям, на всякий случай опять прошу маску. Вспоминаются тревожные фразы из пособий для беременных: «Ты и в самом деле хочешь рожать с трубочкой в позвоночнике, капельницей и катетером?» Да-а! Хочу! И кесарево — немедленно. Хочу потерять сознание, потому что в нем осталось место только для стонов. Роды — кара за грехи? Роды и смерть — зачем их разделять, одно и то же наказание за один и тот же грех? Сколько это уже продолжается? Двенадцать часов, с полночи пятницы на субботу, — нет, восемнадцать часов.

— Три сантиметра раскрытия. — Акушерка вынимает из меня руку, показывает пальцами небольшую щель. — Подождем, пока будет десять.