— Так лучше, — пробормотал он. — Отдохну малость.
Сотник кивнул и остался стоять рядом. Микишкина бледность таяла на глазах. Шайтан вытянул шею, лизнул лоб, щёки. Ополченец зажмурился, чуть улыбнулся. Кожу опять защипали мелкие иголочки, будто долго сидел на морде, пока не отсидел и теперь затёкшая физиономия начинает отходить.
Убедившись, что Резан не собирается умирать, Извек расстегнул суму, вынул флягу и выдернул пробку. Микишка углядел заветный сосуд, вздохнул, приподнялся на локтях:
— Либо вина испить, может полегчает? С ним всегда легчает! За исключением тех случаев, когда не легчает, а?
— Испей, хуже не будет. — улыбнулся Извек.
Дождавшись, когда Резан напьётся, подхватил баклагу, приложился сам. Глотнув, обтёр усы, вбил пробку поглубже.
— Ну, полно отмачиваться, не хватало ещё от холода лихоманку подцепить.
— Ага, будя! — согласился Микишка. — Пошли на верх, обсушимся, согреемся. Солнце уже высоко.
Шайтан вскинулся на ноги, предупредительно подставил рог. Резан уцепился за гладкий костяной клин и, вдвоём с козлоконём, двинулся по каменной тропе. Ворон перестал пить и, оскальзываясь на мокрых камнях, затопотал за Извеком.
На вершине холма, деревья расступились и открыли высокий частокол. Дорожка шла через проход в ограде и упиралась в плоский жертвенный камень, над которым возвышался почерневший четырёхликий столб. Шесть камней поменьше образовывали внутренний круг. Доковыляв до него, ополченец тяжело опустился на крайний валун.
— По-моему, мы сегодня не завтракали.
— Ну вот, — обрадовался дружинник. — А Ворон сказал, ты умирать собрался.
— Он у тебя и говорить умеет?
— Умеет, только тихо и сам с собой.
Ворон поднял голову, переглянулся с Шайтаном. Сотнику показалось, что звери друг друга поняли. Он подошёл к коню, стащил со спины перемётную суму, и скоро над капищем воцарилась тишина, прерываемая скрипом травы, бульканьем вина и хрустом гусиных костей. Когда все насытились, дружинник достал Микишкин шестопёр. Повертел, осматривая заострённые пластины, на одной заметил почерневшую щербину, будто кто-то раскалёнными докрасна зубами выгрыз кусок стального лепестка.
— Хорошо, в лоб не попало! — заметил он и посмотрел на ополченца. — Тогда бы уже не пообедали.
Микишка мотнул кудрями и, будто припомнив что-то, показал ладонь с обожжённой кожей.
— В лоб не попало, а через руку по всему телу вдарило, особенно по мозгам.
— Странно, — задумался дружинник. — А у мне ничего, хотя по жерди тоже полыхнуло. Видать железо против них слабовато, хотя нет, последнего доколол клинком.
Он замолчал. Лоб прорезала вертикальная морщина. Потянулся к ножнам, встал и медленно, будто во сне, зашагал туда-сюда, восстанавливая в памяти расклад боя. Три пары глаз с недоумением уставились на него. Смотрели, как Извек помахал в воздухе мечом, развернулся и, отступив, бросил в ножны. Потом поднял с земли что-то невидимое, перекинул с руки на руку и, крест-накрест, взмахнул воображаемой оглоблей.
Затем отбросил несуществующий шест, выхватил меч и, скакнув вперёд, вогнал остриё в землю.
Резан поднялся, пошевелил плечами и направился к застывшему на месте дружиннику.
— И чё? Добил гада, что он и пикнуть не успел?
Извек, не меняя положения руки, присел возле меча, оглянулся.
— Вот как раз в этот момент он и пикнул в последний раз. Ударил по лезвию, когда ему брюхо протыкало. Треск был, искра из когтей была, но в когти же и ушла. А теперь смотри! — он указал на рукоять. — Рука лежит на оплётке, ни огнива*, ни навершия не касается. Что получается?
— Что? — переспросил Резан.
— Что через кожу и через дерево их волшебство не пробивает! Тем более по второму или третьему разу.
— Ага, — поддакнул Микишка. — В полной силе, да втроём, вон какие деревья валили, а вполсилы и меня пенька не смогли… почти.
Коники тоже решили перекусить и выщипывали пучки травы из под основания частокола. Изредка посматривали на жующего ополченца. Наконец, дождавшись когда тот приступит к печенью, подступили сзади и, отталкивая друг друга, засопели Микишке в затылок. Резан, со смехом, принялся рассовывать душистые лепёшки в их пасти.
— Ешьте, ешьте, только облизывать меня не надо!
— Почему не надо! — удивился Извек. — У тебя на роже уже почти ни одной царапины не осталось, и опухлость прошла. А, не оближи тебя Шайтан, неделю бы синий ходил.
Сзади заскулил шайтан. Оба оглянулись. Ворон вскинул голову, уши поставил торчком, глаза скосил на хозяина.
Извек приложил палец к губам, вытащил меч. Микишка поднялся с камня, прислушался. Кони наоборот — перестали ловить звуки и снова склонились к траве. Теперь уже и люди слышали шорохи и хруст сучков. Звуки приближались. Кроме пощёлкивания сушняка стали доноситься негромкие стоны.
Извек с Микишкой удивлённо переглянулись, подвигали ладони на рукоятях и замерли у прохода в частоколе. Зашуршало совсем рядом, из-за ограды показалась странная пара.
Сухой волхв, с седыми волосами и бородой до пояса, из последних сил висел на мальчишке лет тринадцати. Одеяние старца было бы белым, если бы не пыль и кровь, обильно залившая холстину. На пацане и рубаха, и штаны, и медвежья душегрейка, перехваченная в поясе плетёным ремешком, тоже были забрызганы кровью, но паренёк шатался не от ран, а от смертельной усталости. Увидав вооружённых незнакомцев, мальчишка остолбенел, но разглядев удивлённые лица, перевёл дух и, опираясь на дедовский посох, упрямо двинулся вперёд.
Меч Сотника тут же оказался в ножнах. Скакнув вперёд, Извек подхватил старика на руки и на миг застыл, высматривая куда положить. Мальчишка едва не упал от внезапного облегчения, одними глазами указал на жертвенный камень.
— На камень? — удивлённо переспросил Сотник.
— Туда. — кивнул отрок и шатаясь побрёл к столбу.
Микишка дёрнулся было поддержать под мышки, но тот отшатнулся, не позволяя себе помогать. Сотник тем временем уложил старика на каменную плиту и, разорвав рубаху, оглядел жуткие раны. Левее грудины зияла неровная дыра. По бокам от неё пузырились раны поменьше с такими же рваными краями.
— Трезубец! — безнадёжно выдохнул Микишка и отвёл глаза. — Уже не помочь…
— Закрой пасть! — рявкнул Извек, хотя сам видел неотвратимость смерти и удивлялся, что старик ещё дышит. Оглянулся, беспомощно глянул на мальчишку. Тот сохранял полное присутствие духа. Облизав потрескавшиеся губы, шагнул к старику, положил узкую ладошку на морщинистый лоб и прошептал:
— Пришли.
Старец медленно открыл глаза, нечеловеческим усилием заставил себя что-то видеть и обвёл взглядом склонившиеся над ним лица.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
