Читаем без скачивания Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка - Том Вулф

Каких только историй не происходило с этим человеком. Вся его жизнь всегда была полна драматизма. Это было все равно что жить в самом центре урагана. В конце концов подобное существование его доконало, и Харрисон говорит:

— Меня вымотала сама жизнь, а вовсе не иски по делам о клевете. Некоторые люди, про которых мы писали, поначалу вроде как были чертовски возмущены, но я дьявольски точно знал, что это всего лишь прекрасное представление. Чего им на самом деле хотелось, так это еще одной статьи про себя в «Конфидентале». Еще бы — для них это была колоссальная реклама. Но опять выпускать такой журнал, как «Конфиденталь», уже не получится. И знаете почему? Потому что все кинозвезды уже начали писать целые книги про самих себя! Вы только взгляните на ту ерундистику, которую накропал Флинн. Или За-За Габор. И остальная компания. Ведь они все-все рассказывают! Никакой журнал не сможет с этим соперничать. Вот что на самом деле положило конец «Конфиденталю».

Так что Харрисон ушел в отставку с мыльными пузырями своих исков по делам о клевете и приличной горкой денег, после чего стал вести оседлую, малоподвижную жизнь инвестора на фондовой бирже.

— На фондовую биржу я попал совершенно случайно, — говорит он. — Какой-то парень сообщил мне об одной славной компании для инвестиций под названием «Фейрчайлд Камера», и я купил тысячу акций. В первый же месяц я заработал четверть миллиона долларов! Тогда я сказал себе: «Где, черт побери, был этот бизнес всю мою жизнь?»

Впрочем, сенсационная удача Харрисона на фондовой бирже примерно один месяц и продлилась.

— Тогда я стал издавать одноразки, но в них отсутствовала всякая целостность. А затем мне в голову пришла идея издавать «Инсайд ньюс».

И тут он, позабыв обо мне, вновь смотрит на дверь ресторана. Там стоит Уолтер Уинчелл. На нем шляпа с короткими полями (такие головные уборы обычно носили репортеры из отделов криминальной хроники году эдак в 1924-м) и пальто с поднятым воротником. Помещение он осматривает с таким же видом, с каким Дикий Билл Хикок обозревал салун «Крейзи Легс». Одарив Уинчелла лучезарной улыбкой, Харрисон энергично машет ему рукой.

— А вот и Уолтер! — говорит он.

Уинчелл делает резкий взмах левой рукой, губы его натягиваются как тетива, и он спешно ретируется в противоположный конец ресторана.

Спустя какое-то время, когда подходит официант, Харрисон у него спрашивает:

— А с кем там Уолтер?

— Со своей внучкой, — отвечает официант.

Вскоре мы с Харрисоном встаем, собираясь уходить, и у самой двери Харрисон интересуется у метрдотеля:

— А где Уолтер?

— Он только что ушел, — отвечает тот.

— Он сегодня обедал со своей внучкой, — говорит Харрисон.

— А, так вот, значит, с кем он был, — отзывается метрдотель.

— Угу, — кивает Харрисон. — Это была его внучка. Я не хотел им мешать.

В такси, пока мы едем обратно к отелю «Мэдисон», Харрисон говорит:

— Знаете, у нас в «Инсайд ньюс» прошла чертовски любопытная статья про одну женщину, которая разводится со своим мужем, потому что по вечерам он только и делает, что сидит перед телевизором и смотрит шоу Джонни Карсона. А после шоу этот мужик просто падает в постель и засыпает, вообще никогда ее не трахая. Очень любопытная статья, предельно безобидная.

Тут Харрисон выдерживает небольшую паузу.

— В общем, у меня есть идея. Я намерен взять эту статью и показать ее Джонни Карсону. Думаю, его это зацепит. Пожалуй, мы вместе сумеем что-нибудь такое придумать. Знаете, ведь во время своего шоу он ходит по залу, где сидит публика, и однажды вечером среди этой публики может оказаться Реджи, а с собой у нее будет тот самый номер «Инсайд ньюс». Когда Карсон будет проходить мимо, она может встать и сказать: «Знаете, мистер Карсон, судя по вот этой газете, „Инсайд ньюс“, ваше шоу разрушает счастливые браки». Или еще что-нибудь в таком духе. А затем она поднимет номер «Инсайд ньюс» повыше, покажет Джонни Карсону ту статью, и он сможет сделать из всего этого конфетку Думаю, он за это ухватится. А вы как думаете? По-моему, получится чертовски любопытный фокус.

Примерно с минуту все молчат, а затем Харрисон вроде как с грустью говорит:

— Знаете, я ведь «Инсайд ньюс» не ради денег издаю. Я хочу доказать… понимаете, уйма людей заявляет, что я был всего лишь калифом на час. Я просто хочу всем доказать, что мне по силам снова это проделать.

11. Девушка года

Челки гривы пышные пчелиные ульи битловские шапочки масляные личики накладные ресницы декольные глаза пушистые свитера французские торчащие лифчики болтающаяся кожа синие джинсы брюки в обтяжку джинсы в обтяжку сладкие попочки эклерные ножки эльфийские сапожки балерины «найтовские» шлепанцы — сотни, сотни их, этих пылающих бутончиков, подпрыгивающих и визжащих, носящихся по всему внутреннему пространство Академии музыкального театра под колоссальным плесневелым куполом с херувимами наверху… ну разве они не волшебны?

— Разве они не волшебны? — говорит Малышка Джейн, а затем кричит: — Изабель! Изабель! Ты же хочешь сидеть за кулисами — вместе со «Стоунз»?

Представление еще даже не началось, «Роллинг Стоунз» пока что нет на сцене, а все помещение заполнено колоссальной запущенно-плесневелой мутностью — и этими пылающими бутончиками.

Девушки носятся туда-сюда по проходу, своими декольными глазами, черными и массивными, из-под нависающих накладных ресниц типа «тигр лизнул меня языком», а также из-под черных аппликаций, обвисающих как рождественская елка на витрине, продолжают поглядывать на… на нее… на Малышку Джейн… тоже стоящую в проходе. Да что же это за дьявольщина? Она невероятно роскошна самым что ни на есть возмутительным образом. Волосы поднимаются у нее над головой подобно массивной волосяной короне, подобно массивной желто-коричневой гриве, оба глаза раскрываются — хлоп! — точно два зонтика, а сзади все эти волосы стекают вниз на пальто, скроенное из шкуры… зебры! Ах, эти черно-белые полоски! Вот проклятье! Вот она стоит здесь со своими подружками и выглядит совсем как пчелиная матка для всех этих пылающих бутончиков, что носятся повсюду. Малышка Джейн резко разворачивается, чтобы что-то крикнуть одной из своих подруг, и эта невероятная грива волнуется у нее на плечах, поверх пальто из зебры.

— Изабель! — кричит Малышка Джейн. — Привет, Изабель! Я только что видела «Стоунз»! На вид они просто божественны!

А она сама, эта девушка в проходе, Малышка Джейн, на вид просто сказочна. Она прекрасно понимает, что значат «Роллинг Стоунз». А обозреватель любой нью-йоркской газеты может сказать, кто она такая… знаменитость новой эпохи в Нью-Йорке под названием «Вог Хип»… Малышка Джейн Хольцер, повсюду — Джейн Хольцер в «Вог», Джейн Хольцер в «Лайф», Джейн Хольцер в подпольных фильмах Энди Уорхола, Джейн Хольцер на рок-н-ролле, Джейн Хольцер являет собой… черт, да разве можно выразить это в словах? По крайней мере, Джейн Хольцер — Девушка Этого Года, Новая Знаменитость, никак не вписывающаяся в старые представления о секс-бомбах, примадоннах, романтически-трагических актрисах. Это девушка, которая знает… «Стоунз», жизненную энергию Ист-Энда…

— Изабель! — кричит Джейн Хольцер своим высоким, взволнованным голоском, который ни с кем не спутаешь. — Привет, Изабель! Привет!

В дальнем конце прохода только что появилась Изабель, Изабель Эберштадт, роскошная светская девица, дочь Огдена Нэша. Джейн она, похоже, не слышит. Однако Изабель быстро пробирается вперед по проходу. Рядом с Джейн стоит какой-то малый в шоколадного цвета шляпе «борсалино», а еще дальше стоит Энди Уорхол; знаменитый художник поп-арта.

— Изабель! — восклицает Джейн.

— Что? — спрашивает та.

— Привет, Изабель!

— Привет, Джейн, — откликается Изабель.

— Не хочешь пройти за кулисы? — осведомляется Джейн, которой приходится говорить поверх голов.

— За кулисы? — переспрашивает Изабель.

— Вместе со «Стоунз»! — поясняет Джейн. — Я была за кулисами вместе со «Стоунз». На вид они просто божественны! Знаешь, что мне сказал Мик? Он сказал: «Ну давай же, красотка, расцелуй нас как следует!»

Однако Изабель уже отвернулась и с кем-то беседует.

— Изабель! — восклицает Джейн.

Повсюду маленькие бутончики с визгом носятся по сумрачному рококо зала Академии театрального искусства, пытаясь плюхнуться на хорошие места или просто усесться в проходе у сцены. А где-то в задней части помещения Голос Пятнадцатилетней Америки поднимается в постподростковом контральто, ни к селу ни к городу крича в плесневелую пустоту:

— Да-a! Ты, подхалимка проклятая!

Ну и что с того? Джейн смеется. Затем она подается вперед и говорит тому малому в шляпе «борсалино»:

— Погоди, пока не увидишь «Стоунз»! Они такие сексуальные! Они — чистый секс. Они божественны! Ну, «Битлы»… в общем, сам знаешь. Пол Маккартни… сладенький Пол Маккартни. Ты понимаешь, о чем я говорю. Пол Маккарти — он такой сладкий. А «Стоунз», я хочу сказать, они горькие… — Это слово словно бы выпрыгивает из ее легких подобно некой разновидности чудесных лавандово-желтых пузырей Чарлза Кингсли. — Они все из рабочего класса, понимаешь? Из Ист-Энда. Мик Джаггер… ну, это все Мик. Знаешь, что говорят о его губах? Говорят, что его губы дьявольские. Это было в одном из журналов.