стерильная пустота, под выжженной коркой которой уже кристаллизовался холод. Ледяная, спокойная ярость. Ненависть не к шведам и не к этому миру, а к самой природе вещей, где за любую победу приходится платить такую цену. Эти искренне убитые горем люди оплакивали и хоронили свой старый, понятный мир, в который я вломился с паровыми монстрами, бездымным порохом и войнами, доселе им неведомыми.
Алексей стоял не шелохнувшись, уставившись на свои измазанные в грязи сапоги. Его вина была иного рода. Он, наследник престола, послужил причиной — тем самым триггером, из-за которого враг нанес удар. Сейчас он походил на перекаленную деталь: внешне целая, но хрупкая внутри. Один неверный удар — и рассыплется в прах.
Изабелла изредка бросала на меня быстрые, тревожные взгляды. Хотя скорбь ее была интеллигентной, сдержанной, как и она сама, мысли ее занимало не только это. На ее лице, помимо сочувствия, сквозила едва заметная тень недоумения. Она, баронесса, интеллектуалка, мой партнер в аналитике и стратегии, невольно проигрывала этой тихой хозяйке в чем-то главном, чего не измерить ни умом, ни титулом.
Когда гроб на веревках медленно ушел в могильную черноту, священник бросил первую горсть земли, а следом к яме потянулись мужики. Глухой, безжалостный стук комьев о сосновые доски отзывался барабанным боем. Каждый удар — подпись под итоговым отчетом о моей победе. Да, я победил: спас наследника, разгромил элитный диверсионный корпус, пленил гениального врага. С точки зрения государственной логики — чистый триумф, однако здесь, у этой могилы, все расчеты отходят на задний план.
Как только над могилой вырос холмик земли и в него воткнули свежеструганный дубовый крест, я понял, что больше не могу здесь находиться. Не прощаясь, я развернулся и пошел прочь от слез, сочувственных взглядов и запаха ладана. Подальше от этого островка человечности, который я не сумел сберечь. Прочь от тепла чужого горя, в холодный сумрак ожидавшей меня кареты.
Скрип рессор, мерное покачивание, монотонный стук копыт по раскисшей дороге. Внутри кареты — вязкое молчание. Напротив меня сидел де ла Серда: безупречный камзол, прямая осанка, на лице — застывшая маска профессионала, пережидающего бурю. Лишь едва заметная дрожь пальцев на эфесе шпаги да глухая тоска в глубине темных глаз выдавали его состояние. Он ждал моего гнева, обвинений, приговора. Я позволил этому напряжению дойти до предела и, лишь когда он перестал надеяться, задал один-единственный вопрос:
— Как?
Испанец словно ждал этого слова как сигнала. Подняв на меня взгляд, он вздохнул.
— Это не предательство и не ошибка одного человека, генерал, — начал он чеканя каждое слово. — Левенгаупт заставил нашу защиту уничтожить саму себя.
Что-то мне не нравится начало.
Его доклад походил на вскрытие. Не щадя ни себя, ни меня, ни систему, которую мы оба строили, он препарировал катастрофу, раскладывая ее на три идеально синхронизированных удара.
— Первый этап. За две недели до атаки в наших уездах начался необъяснимый торговый бум: появились десятки мелких скупщиков и артелей, взвинтивших цены на всё — лес, деготь, пеньку, фураж. Одновременно люди, представлявшиеся людьми Демидова, начали вербовать мастеров на Урал, суля баснословные деньги. Мой аналитический отдел утонул в донесениях; мы искали шпиона-промышленника. Вся округа превратилась в гудящий улей, подъездные пути забило обозами. Этот управляемый хаос послужил идеальным прикрытием. Его «волчья стая» прошла к цели под видом охраны очередного каравана. Мы оказались слепы, потому что он заставил нас искать не там и не тех.
Он сделал паузу. В голове уже щелкали реле.
Разделение контуров. Экономическая безопасность и военная разведка не должны смешиваться. Нужна отдельная служба анализа угроз, работающая только с верифицированными данными, отсекая весь мусор.
— Второй этап. Левенгаупт нашел трещину. Наша система безопасности защищала солдат, инженеров, чертежи… но не семьи гражданских. Его люди захватили в плен детей двух наших верных, проверенных мастеров-плотников. А дальше — выбор без выбора: либо смерть детей, либо ты делаешь, что велят. Мы проверяли всех входящих, однако не проверяли выходящих. Плотники проносили компоненты зажигательных устройств по частям, под видом отходов и стружки, а собирали уже на территории. Ошибка в том, что мы искали готовую бомбу, а они собирали ее из безобидных деталей уже внутри.
Плохо. Нужен тотальный контроль. Не только на входе, но и на выходе. И не людей, а материалов. Учет. Каждый гвоздь, каждый фунт селитры должен быть на счету. Создать материальную ведомость для каждого цеха. Любая недостача — сигнал тревоги.
— И в назначенный час они ударили. Дважды, — продолжал де ла Серда. — Первый пожар — большой, яркий, на лесных складах. Весь гарнизон, добровольцы, все пожарные помпы ринулись туда. Хаос, крики, суета… Идеальное прикрытие для второго удара. Маленького, незаметного: поджога под главным корпусом. Телеграф от вышек перегорел быстро. Игнатовское ослепло и оглохло. Я сидел в своем штабе, на севере полыхало зарево, но я не мог ни получить донесения, ни отдать приказа. Система централизованного управления перестала существовать. Мы превратились в муравейник, который пнули сапогом.
Он снова замолчал. На его скулах заходили желваки.
— Ну а третий этап вы видели сами. Когда внутри уже бушевал пожар и царила анархия, к воротам подошел их караван. Капитан Вересов… хороший солдат, но не машина. Он действовал строго по уставу: ворота на засов. Однако тут Левенгаупт разыграл свой главный козырь. Ему не удалось упросить Велесова заночевать у КПП. Из леса вывели живой щит — тех самых женщин и детей плотников, поставив их между обозом и воротами. А из каравана вышли парламентеры с телами наших павших солдат из разъезда. Вересов очутился в аду. Он не мог проигнорировать тела товарищей. Связи со мной не было, отправлять кого-то с донесением он не успел. Сплоховал. И он принял единственное решение, которое мог принять человек чести, — начать переговоры, приказав впустить в предвратный закуток только телегу с телами и пятерых «купцов» для переговоров. Этого хватило. Едва внешние ворота закрылись, «купцы» перебили караул и открыли путь остальным.
Протоколы. В голове они уже ложились на бумагу.
Угроза захвата заложников? Приказ номер один: тотальная блокада периметра, ни шагу назад. Приказ номер два: никаких переговоров без санкции из центра. Связи нет? Действовать по протоколу «Апокалипсис» — считать всех и вся за воротами враждебной силой. Без эмоций. Без героизма. Машина должна работать, даже если ее шестеренки сделаны из людей.
— И как венец всему — погода, — закончил де ла Серда с горькой усмешкой. — К вечеру землю окутал густой,
