слабо выдохнул он. – Вы здесь, Таня?
Лиза так резко отшатнулась, что чуть было не упала, и вырвала руку, словно пальцы Альдо ее обожгли. Ей стало нестерпимо больно, она бросилась к побледневшему Адальберу.
– Уведите меня отсюда!.. Уведите поскорее...
– Вам плохо, мадам? – забеспокоилась медсестра. – Пойдемте со мной!
– Нет... Нет, спасибо! Я только хочу уйти... Немедленно!
Казалось, Лиза вот-вот упадет. Адальбер взял ее под руку, чтобы увести из палаты, в которой осталась медсестра, усадил в одно из плетеных кресел, расставленных у застекленной двери, взяв ее ледяные руки в свои, принялся растирать. И одновременно пытался вывести молодую женщину из состояния транса, в которое она впала. Но она ничего не видела и не слышала. Все ее тело дрожало, и он понял, что после всего, что ей пришлось вытерпеть, это испытание оказалось последней каплей, переполнившей чашу страданий. И тогда он решительно, хотя сердце у него сжалось, влепил Лизе пощечину, в то же время Моля о прощении.
Средство подействовало. Лиза перестала дрожать и подняла на обидчика оживающий взгляд. Тогда он попытался вступиться за друга:
– Лиза, Лиза! Поймите, он все еще бредит...
В это время появилась медсестра, которая сказала примерно то же самое.
– Ваш супруг еще не пришел в сознание, мадам. Не надо обращать внимание на то, что он говорит...
Лиза, поочередно поглядев на них, ответила:
– Когда человек бредит, он не лжет. Тогда его устами говорит бессознательное. Благодарю вас за доброту, мадам! Пойдемте отсюда, Адальбер!
И Лиза покинула клинику с твердым намерением больше туда не возвращаться...На обратном пути домой она отказалась выслушать пламенную речь Адальбера, который снова попытался защитить друга.
– Значит, вы мне не верите, не доверяете? Клянусь собственной душой, что Альдо не был любовником этой женщины! Он жил у меня: если что, я бы знал, правда ведь?
– И вы можете поклясться в том, что он ее не любил? Разве не бросился он к ней, как только она его позвала?
– Как бросился бы на помощь любому другому человеку, оказавшемуся в опасности. Он всего-навсего оказался жертвой хорошо подстроенной ловушки, при помощи которой Агалар мог завладеть целым состоянием, точно зная, что мы не обратимся в полицию, поскольку Альдо обвиняли в убийстве...
– О, это я вполне могу допустить!
– Тогда почему бы не допустить и того, что между Альдо и этой женщиной ничего не было?
– Из-за того, что я только что слышала. И еще из-за письма...
– Того, что нашли в руке жертвы? Одно только это обстоятельство должно было сделать для вас подозрительным подобное свидетельство. Кроме того, вы не хуже меня знаете, что почерк можно подделать. Когда в комнату Альдо принесли браслеты принцессы Бринды, вполне могли прихватить образец его почерка. На секретере лежали черновики делового письма, которое он начал писать.
– У вас, похоже, на все найдется ответ.
– Потому что во мне говорит глубокое убеждение. Выслушайте еще вот что: едва его достали из колодца, он первым делом спросил о вас, он о вас беспокоился.
Лиза легонько погладила археолога по щеке.
– Милый Адальбер! Вы и впрямь лучший из друзей, какого только можно пожелать человеку! Ради Альдо вы отправитесь в ад, распевая гимны.
– Нет, Лиза, – ответил тот, внезапно став очень серьезным. – Если бы он сделал что бы то ни было, причиняющее вам страдания, я встал бы у него на пути. Я слишком... привязан к вам, чтобы такое стерпеть.
Затем, переменив тон, прибавил:
– Вы ведь не бросите Альдо из-за этого, тем более теперь, когда он, может быть...
– ...умирает? Бог этого не допустит. А о том, чтобы его бросить, и речи быть не может. И еще меньше – о том, чтобы развестись, ведь у нас дети!
– Только из-за них? Будьте искренни, Лиза! Можете ли вы представить свою жизнь без него?
Она, не ответив, отвернулась к окну, за которым проплывали деревья Булонского леса. В самом деле, хотя до клиники было совсем недалеко, они воспользовались машиной маркизы, чтобы по возможности избежать контактов с журналистами. А на обратном пути, когда они вышли из клиники, Адальбер, чтобы дать Лизе время успокоиться, велел Люсьену ехать через Лоншан.
– Ответьте, Лиза! Мне надо знать.
– Я бы сама хотела это знать. Давайте вернемся домой! И, хотя я не склонна уподобляться Терамену, я все же скажу вам всем одновременно, что я намерена делать.
Она и в самом деле сказала это в немногих словах:
– Если вы согласны меня потерпеть, тетя Амелия, я побуду у вас до тех пор, пока Альдо не окажется вне опасности. После чего вернусь в Ишль, к детям.
– И к этому замечательному английскому исследователю? – усмехнулась мадам де Соммьер.
Ответная улыбка Лизы была печальнее слез.
– Он никогда не приезжал в Рудольфскроне. Мы встретились с ним в Зальцбурге, у Коллоредо, и я с ним танцевала. Но я уже получила к тому времени письмо от Гаспара. Оно вызвало у меня раздражение, и я надеялась пробудить ревность Альдо, чтобы заставить его приехать ко мне. Это было глупо и совершенно ни к чему... и недостойно меня!
– ...но вполне действенно, – произнес Адальбер. – Могу вас заверить, что Альдо был в ярости.
– Наверное, не в такой, как вам кажется! Я знаю, каким он бывает в подобных случаях. Если бы он и впрямь так разозлился, он первым же поездом приехал бы в Ишль, несмотря ни на какой полицейский надзор. А я повела себя как... как...
– Не упрекайте себя! Я поступила бы гораздо хуже, – вздохнула маркиза. – Я всегда мечтала о приключении с великим авантюристом, но мне встретился лишь отец Фуко. Святой! Кроме того, я уже вышла из возраста шалостей. А теперь не могли бы вы решить сомнение в его пользу?
Вместо ответа Лиза поцеловала старую даму и ушла к себе. Маркиза тут же обрушилась на Адальбера.
– Совершенно бредовая история, но мне необходимо знать правду. Можете ли вы мне поклясться, что между Альдо и этой несчастной женщиной никогда ничего не было?
– Я ничего не знал и не видел, – ответил тот, пожав плечами. – А поручиться ни за что никогда нельзя...
– Она и впрямь была так красива?
– Больше чем красива! Обворожительна... она поистине околдовывала! И все же готов положить руку в огонь и дать голову на отсечение, что Альдо к ней не прикоснулся. Он по-настоящему любит свою жену...
– Как по-настоящему любил Анельку, а до нее – Дианору Вендрамин! Мой бедный друг, все, что мы можем сделать,
