отрезал Ланглуа. – Ему необходима больница, и мы отвезем его в Отель-Дье.
– Комиссар прав, – подтвердил Адальбер. – Альдо необходимо как следует осмотреть. Потом мы сможем его забрать...
– До чего прекрасные слова! – усмехнулся Ланглуа. – Никак на вас снизошла мудрость? Вот только, похоже, чуть поздновато. И вам еще придется кое в чем дать мне отчет! С каких это пор для того, чтобы разобраться с преступниками, обращаются за помощью не к полиции, а к цыганам?
– Это я позвонил в «Шехерезаду» перед тем, как отправиться сюда, – вмешался Мартин Уолкер. – Вызывать вас было бы слишком рискованно!
– А теперь вы довольны? Прелестная картина охоты! Настоящая бойня...
– Вы ничего лучшего не сделали бы! Может быть, получилось бы даже хуже, потому что сейчас в нашем лагере все целы, если не считать спины Видаль-Пеликорна. Чем кипятиться, лучше бы занялись проблемой, которая теперь перед вами встала: Агалар не был Наполеоном VI. Он признался в этом перед смертью, попросив прощения у бога и поклявшись в том, что не убивал ни Петра Васильева, ни Ван Кипперта! Словом, вы должны нас благодарить, потому что мы убрали целую шайку преступников, и это не стоило ни гроша французскому правосудию!
– Мне вот тоже все казалось, будто я что-то позабыл! – усмехнулся Ланглуа. – Что ж, благодарю вас, господин Уолкер! И постарайтесь не переусердствовать в сенсационном материале, который вы непременно напишете.
– Ну, комиссар! – произнес Уолкер с обезоруживающей улыбкой. – Можно подумать, вы меня не знаете.
– Вот именно что знаю.
– В таком случае вы должны знать и о том, что я преклоняюсь перед полицией и ни за что на свете не хотел бы смутить ее покой.
Адальбер тем временем приблизился к Маше, которая неподвижно стояла в стороне, прямая и безучастная, и наблюдала за происходящим... – Что это вы пели сегодня той женщине?
Не глядя на него, она ответила:
– Песню смерти монгольских воинов. Меня научил ей один человек, он умирал, это было очень далеко отсюда... В ней говорится о славе тех, кто с честью сражался, а теперь, освободившись от ненависти, возвращается в родную степь, которую омывают золотой Онон и голубой Керулен... но не просите меня перевести ее дословно: я хоть и понимаю слова, все равно не смогла бы это сделать...
И, поправив сползший с головы платок, цыганка присоединилась к братьям...
Как и сказала Мари-Анжелина, Лиза без труда освободилась от своих пут, как только пришла в себя на банном коврике, где лежала в одной рубашке. Совершенно идиотская ситуация, над которой она сама первая охотно посмеялась бы, не будь ставка в этой игре так высока. Она очень любила План-Крепен, охотно признавала за ней выдающиеся достоинства, но на этот раз неимоверно злилась на нее за то, что та вмешалась в драму, в которой речь шла о жизни Альдо.
Вернувшись в комнату, молодая женщина прежде всего убедилась в том, что уже половина десятого, и, следовательно, машина приведена в действие, и остановить ее нет никакой возможности. Что же делать? Оставаться в этом скучном номере без всякой связи с кем бы то ни было показалось ей невыносимым, и, поскольку ее место заняла неукротимая Мари-Анжелина, она вполне могла отправиться на улицу Альфреда де Виньи, совершенно уверенная в том, что тетя Амелия сумеет ее утешить и чем-нибудь да поможет...
Внезапно заторопившись, Лиза оделась в вещи Мари-Анжелины, собрала то, что успела вытащить из дорожного чемоданчика, схватила сумку и спустилась в холл, чтобы оплатить счет и вызвать такси. В тот вечер в «Континентале» был прием, и на мгновение ей стало не по себе, потому что в толпе прибывающих она узнавала кое-какие лица. Но ее маскарадный костюм и грим оказались безупречными, в чем она и убедилась, поглядевшись в одно из высоких зеркал у входа и ловя скользившие по ней равнодушные взгляды не узнававших ее людей. Еще несколько минут – и она уже катила в сторону парка Монсо...
Но если Лиза рассчитывала, что ее появление в какой-то мере окажется сюрпризом, ее ждало разочарование.
– Наконец-то вы здесь! – воскликнула мадам де Соммьер, которая вот уже больше часа, позвякивая ожерельями, мерила шагами свой зимний сад.
– Вы меня ждали?!
– Разумеется! А что вам теперь еще остается делать, кроме как коротать время со мной? Ждать лучше вдвоем, чем наедине с собственным воображением. Я ведь, знаете ли, очень люблю План-Крепен...
– Почему же вы тогда позволили ей все это проделать?
– Потому что это было единственным толковым решением. Потому что у вас двое маленьких детей, которые в вас нуждаются еще больше, чем в отце. Наконец, потому что в жилах План-Крепен течет кровь этих безумцев, которые пересекали моря и пустыни ради обладания кучкой камней, на которые Христос разве что наступил мимоходом.
Она остановилась, поглядела Лизе в глаза, потом обняла ее и прижала к сердцу.
– Бедная моя девочка! Сколько же вам пришлось выстрадать! Простите меня за то, что я прежде всего не подумала о вас! Простите за этот резкий прием, но... но такая уж я уродилась! Если я не буду ругаться, то попросту рухну!
– Я знаю. Мой отец такой же, как вы... и я, наверное, тоже. Но мне страшно... Мне очень страшно!
Высвободившись из объятий маркизы, Лиза упала на стоявший поблизости пуфик и разрыдалась так, словно река слез прорвала все шлюзы. Госпожа де Соммьер какое-то время молча смотрела на то, как она плачет, и только нежно поглаживала рукой крашеные волосы молодой женщины, с жалостью перебирая темные пряди... Наконец она услышала:
– Почему... почему вы мне не сказали, что он полюбил эту женщину? Полюбил так сильно, что убил ее.
Поняв, что в ране Лизы действует еще и разъедающий ее яд, мадам де Соммьер подтянула к пуфу, на котором сидела Лиза, низкий стул и взяла руки молодой женщины в свои, стараясь открыть ей лицо.
– Душенька моя, да как же вы могли поверить в подобный ужас? Неужели вы так плохо знаете Альдо?
– Напротив, я слишком хорошо его знаю. Я знаю, что им овладевают внезапные страсти, с которыми ему трудно бывает справиться. Неужели вы забыли Анельку, а ведь до нее была еще и Дианора, жена моего отца!
– Ну-ну, а теперь вспомните, что было до всемирного потопа! История с Дианорой приключилась еще до войны. Что касается польки, с ней он быстро разобрался...
– Не так быстро, как вам кажется! Я была рядом с ним. Пусть даже никто меня не замечал. Так
