одного лишнего жеста, иначе вы покойник!
– Я не так глуп...
Выйдя за дверь, Адальбер нахмурился; он ждал, что его встретит дуло пистолета Мари-Анжелины, но ее на месте не оказалось. Это его удивило, но не слишком: он достаточно хорошо знал прихотливый нрав последней представительницы рода План-Крепен. Видимо, что-то привлекло ее внимание, и она отправилась посмотреть на это поближе.
Один за другим они размеренным шагом спустились вниз.
В прихожей Адальбер подумал, что атмосфера какая-то странная: слишком пустынно и безмолвно. Но ведь если Мартин с Теобальдом застали врасплох людей из кухни, должен был подняться шум, между тем все было тихо. Дверь в освещенную гостиную по-прежнему стояла распахнутой, равно как и двери, ведущие в сад. Адальбер подумал, что они туда и направятся, но Агалар повернул в гостиную.
– Не туда! – проворчал Адальбер. – Я уверен, что в доме его нет.
– Конечно, но я должен взять ключи, а они в этой комнате...
– В таком случае...
Они, по-прежнему один за другим, вошли в освещенную зону. Тут что-то просвистело в воздухе, и запястье Адальбера обожгла боль. Вокруг его руки обвился тонкий ремешок длинного бича. И бичом этим орудовал монгольский коротышка. Археологу показалось, будто ему оторвали руку, он выронил оружие и рухнул на истертый ковер.
– Браво, Тимур! – сказал довольный Агалар. – А я уже думал, куда это ты запропастился.
– Наверху в засаде женщина. Оглушил ее и бросил в угол.
Адальбер мысленно попросил прощения у Мари-Анжелины, виновной только в том, что ее застали врасплох, и у него защемило сердце при мысли о том, что этот негодяй может быть, ее убил...
– Где сторожа? – спросил маркиз. Тимур знаком показал, что не знает.
– Рано или поздно мы их найдем. Где все остальные?
– Здесь, дон Хосе! – произнес незнакомый голос с испанским акцентом. – На нас напали в кухне, Пабло убит, но вон того я оглушил, стукнув его по голове утюгом, – прибавил он, бросая на пол связанного по рукам и ногам человека, в котором Адальбер с нарастающим отчаянием узнал Мартина. Журналист был бледен, без сознания, по его виску струилась кровь.
– Он был один? – проскрежетал Агалар, ударив бесчувственное тело ногой в остроносом ботинке.
– Нет. Там был еще какой-то тип, которому удалось скрыться, но далеко ему не уйти. Тамара ходила туда... с собаками. На обратном пути она увидела убегавшего мужчину и спустила их с поводка. Наверное, он сейчас не слишком-то хорош с виду.
На этот раз Адальбер, не удержавшись, мучительно застонал. Теобальд, его верный, незаменимый слуга! Друг!.. На этот раз все кончено, и по его собственной вине! До чего глупо было не вызвать полицию сразу же после того, как он узнал Тамару. И все только потому, что он боялся, как бы появление толпы полицейских не ускорило конец Альдо... и еще потому, что, связанный прежним словом, он надеялся самостоятельно выбраться из этой слишком искусно расставленной ловушки!
Однако его слабый болезненный стон снова привлек к нему внимание Агалара. От кожаного ремешка Адальбера освободили, но он по-прежнему лежал на полу, и монгол придавил его затылок ногой.
– Неприятно, да, терять приятелей? – ухмыльнулся он. – Вот только я тоже кое-кого потерял и намерен заставить вас заплатить за это как можно дороже...
– Если ваша цена – это смерть, вы ошибаетесь. Если моих друзей нет в живых, мне тоже жить совершенно не хочется. Так что валяйте, убивайте!
– Будьте уверены, не премину это сделать. Но вы ошибаетесь, если рассчитываете отделаться пулей в голову. Ночь еще далеко не кончилась, времени у нас полно! Кроме того, этот дом стоит достаточно уединенно, чтобы никто не мог услышать ваших криков... Разденьте его и привяжите к столбу, вы там! Что касается вас, дорогой мой, вы сможете оценить, с каким искусством Тимур может нарезать из вашей спины ремешков своим бичом...
Минутой позже полуголый археолог был крепко привязан к толстому дубовому столбу, который едва мог обхватить обеими руками...
Глава XI
ГДЕ МИР НАЧИНАЕТ ВРАЩАТЬСЯ В ОБРАТНУЮ СТОРОНУ
Пока Адальбера привязывали к нового рода орудию пытки, после которой ему не суждено было остаться в живых, в голове у него отчаянно крутились мысли. И внезапно зародилась легкая, очень слабая надежда на спасение – благодаря тому, что маркиз полагал пустыми соседние дома, – это, к слову сказать, делало честь скромности Латроншера. Тем не менее там был не только он, но и Карлов, в чьей храбрости и решимости сомневаться не приходилось. Надо было попытаться поднять тревогу, и его единственный шанс – если в подобной ситуации вообще стоило говорить о шансах – заключался в том, чтобы орать под пыткой как можно громче.
Первый же удар бича дал ему понять, что заставлять себя кричать не придется. Жесткий ремень из кожи гиппопотама, вызвав нестерпимо жгучую боль, исторг у него вопль, а второй удар – настоящий вой: несчастному казалось, будто у него заживо сдирают кожу со спины. Но хихиканье Агалара его возмутило:
– Как вы можете утверждать, будто в ваших жилах течет кровь Наполеона, когда на самом деле вы всего-навсего сумасшедший преступник и садист...
– Не забывайте, в моих жилах течет и азиатская кровь, глупец несчастный! Продолжай, Тимур!
– Когда-нибудь... Когда-нибудь вы поплатитесь за свои...
Третий удар лишил Адальбера дара речи, боль была такой жестокой, что он едва не потерял сознание, больше того, чуть ли не молиться стал, чтобы это произошло... Пусть блаженное беспамятство придет раньше, чем четвертый удар еще глубже взрежет его плоть! Но он был слишком крепок, и, для того чтобы он лишился чувств, требовалось нечто большее. Еще два удара поразили его, не дав желаемого результата. Он закрыл глаза, ожидая еще более сильной боли, открыл рот... Раздался крик, но издал этот крик не он, и бич на него не обрушился.
С усилием повернув голову, археолог увидел монгола, падающего с ножом в горле. Ножом, который чья-то уверенная рука метнула из задней двери. И в ту же минуту в его поле зрения появились люди в пестрых одеждах. Один из них перерезал державшие Адальбера веревки. Он соскользнул на землю, и зрелище, которое теперь ему открылось, показалось ему сном, тем более что в его ушах раздалось восхитительное женское контральто. Слов он не понимал, поскольку Маша Васильева обращалась к Агалару по-русски, однако толстуха в сверкающих лохмотьях обрушилась на маркиза с такой яростью, которая не требовала перевода, настолько речь дышала ненавистью и презрением.
