Читаем без скачивания Ночные смены - Николай Вагнер

— Ты чего это, как медовый пряник, блестишь?

— А может быть, я и в самом деле пряник! Только ты этого никак не поймешь. Пообедаем?

— Пошли! — согласился Алексей.

По дороге в столовую в голосе Насти зазвучали прежние унылые нотки:

— Не везет нам, Лешенька. Ни у меня, ни у тебя не живем. В столовой только и видимся.

— Такое время. Зато поработали дай бог каждому!

— Одной работой и дышим.

— А кто сейчас живет иначе? На что жалуешься? — вспылил Алексей и тут же смягчился: — Между прочим, если дальше так пойдет, и не зарегистрируемся…

— Успеется! — безразлично ответила Настя, убирая сбившиеся на лоб волосы.

Они сели за стол в дальнем углу зала. Настя внимательно посмотрела на Алексея.

— Ты бы лучше подумал о себе. Исхудал весь, лицо серое. — И попросила жалобно: — Съешь, пожалуйста, хлебца с маслом. Кусочек единый. Ради меня. — Она развернула газетный сверток, положила на тарелку Алексея два аккуратных куска хлеба, намазанных белым, как сливки, маслом. — Приезжала мама, привезла молока мороженого и масла. И наказала: прежде всего заботиться о муже. Будешь, говорит, здоров ты — все у нас наладится. Я-то ведь крепкая. За всю жизнь ничем не болела, а вот за тебя боюсь… — Алексей посуровел, и, заметив это, Настя замолчала, лицо ее сделалось беспомощным. — Это масло мы ни у кого не отняли. Мама сама его сбила. Для нас, потому что нам тут тяжело. Зачем же ты отказываешься?

— А Митрию было не тяжело?

— Митрий после ранения. И неприспособленный он.

— И все равно, другие как-то обходятся, — подобрев, сказал Алексей.

— Откуда мы знаем, как другие? Каждый по-своему выкручивается. Кто одежонку лишнюю продаст, у кого родные в деревне живут. То картошечки подбросят, то сальца. Некоторые в городе огороды копают. А у нас с тобой ничегошеньки нет.

— Ну, хорошо, давай пополам.

— Нет, я уже ела. Это тебе. Домой приду — еще могу поесть. А ты остаешься…

— Остаюсь, а надо бы сегодня быть дома. Как раз сегодня Валентина Михайловна и Галина должны переезжать. Надо бы им помочь.

— Переезжать? — В глазах Насти появилось удивление, но ожидаемой радости в них Алексей не увидел. — Все-таки переезжают?..

— Всему приходит конец.

— Для них, наверное, это не так печально. У себя им будет лучше.

— Все может быть. Давай поедим, опять засиделись, как дома.

Они съели по миске мучной болтушки и пошли в цех. Алексей еще немного проводил Настю и, попрощавшись с ней, направился в конторку Круглова.

Здесь заканчивалась разнарядка ночной смены. Алексей протиснулся в дверь и услышал голос Грачева:

— Молниеносная война у гитлеровцев не получилась. Ясно? Наша победа под Сталинградом не только грандиозна сама по себе. Она по-новому, в нашу пользу, повернула ход войны. И мы не можем не гордиться своей причастностью к этой великой победе! Теперь дела пойдут по-другому. И наша Красная Армия, и мы с вами выдержали суровый экзамен, получили закалку в невиданных трудностях. Борьба еще впереди, но теперь даже врагу понятно, что мы победим!

Товарищи! На предприятиях страны началось патриотическое движение за создание сверхплановой боевой техники на личные средства трудящихся. Этот почин уже подхватили многие участки и цехи завода. Дневная смена выдала детали и узлы сверх повышенного задания, и, я думаю, никто из вас не забудет сыновнего долга перед Родиной. Эту ночь, как и прошлую, будут крутиться все станки. На месте заболевших товарищей сегодня будут работать их сменщики, бригадиры, распредмастера и диспетчеры, уже отстоявшие свою вахту днем. Мы не только выполним задание месяца и года, но и дадим моторы сверх установленного плана!..

Каждая обработанная деталь двигалась к слесарям и после зачистки исчезала в моечной машине. Громоздкий агрегат выбрасывал из торца, заслоненного лоскутом прорезиненного брезента, клубы горячего пара, клокотал кипящей моечной смесью и беспрерывно выталкивал на ленту транспортера чистые и сухие части картера. Отсюда они шли на термообработку, анодирование, в лакокраску, затем, отливая темно-зеленым и золотистым цветом, поступали в жаркие сушильные шкафы и уже из них доставлялись на участок сборки.

Круглов, наверное, специально пригласил Алексея проследить этот путь деталей, всем хорошо известный.

Каждый, кто работал в цехе, знал, что происходит с деталями после механической обработки, но далеко не все ощущали то напряжение, которое испытывали в эти дни сборщики. И Алексей своими глазами увидел теперь, как они, стоя по обе стороны длинных столов с мягким покрытием, собирают переднюю, среднюю и заднюю части, быстро стягивая их стыки болтами из нержавеющей стали, образуя картеры, ощеренные двумя рядами круглых проемов под цилиндры.

Картеры напоминали огромные, поблескивающие краской и металлом, фонари. Их бережно устанавливали на электрокары и тотчас увозили на главную сборку. Рабочие, нервно поглядывая на иссякавший запас деталей, принимались за монтаж новых картеров, и было больно смотреть, как они жадно хватали каждую поступающую сюда половинку. И еще обиднее было, когда недоставало то передней, то средней части картера. Эти минуты простоев лучше всяких слов убеждали, как необходимо сейчас бесперебойно обеспечивать сверхплановую сборку.

Глава двадцать первая

Много суток провел Алексей в цехе после той ночи. В напряженной работе он потерял счет времени, не замечал смену дней и ночей. По нескольку часов спали они с Кругловым в его конторке на жестких топчанах и снова возвращались к стремительной жизни станков, оказываясь в самый нужный момент в тех местах, где создавалась угроза простоя. Алексей не раз брался за рычаги станков и пополнял недостающие на потоке детали. Так прошел декабрь. Только в ночь под Новый год они вместе с Кругловым пошли домой, и у каждого на душе было спокойно: сделано все, что требовалось от них, все, что они могли.

— Бывай! — сказал Круглов, сворачивая на тропку, что вела к его дому. — Встречаем Новый год и спим до утра. Спасибо тебе, ты настоящий наш уральский парень! — Он не выпускал руку Алексея и смотрел ему в глаза. — Признаться, поначалу думал: хлипкий ты, изнеженный. А ведь нет, кремнем оказался.

Это было признание. Его добивался Алексей многие месяцы трудной, иногда непосильной работы. И если уж так говорит Круглов, значит, он, Алексей, действительно сумел доказать, что способен сдержать слово, данное самому себе. Но Алексею сейчас было ровным счетом все равно, как о нем думают в цехе. Во всяком случае, кремнем он себя не считал. И уж тем более непонятным ему было постоянное удивление Владимира той выносливостью и той волей, которыми якобы обладал он, Алексей. Уж кто-кто, а Владимир, прошедший испытания фронта, не должен был удивляться тому, какие перегрузки выпали на долю брата. Однако Владимир встретил Алексея обычным восклицанием:

— Ну, брат, твоей воле можно позавидовать! Ты же опять не показывался домой две недели.

— А ты — полтора года.

— Это другое дело. Там был фронт.

— Значит, и здесь есть что-то похожее, хотя я никогда так не думаю.

— Между тем так думать вполне закономерно. Просто ты не можешь сейчас этого понять. Единственное, что не стреляют здесь, а в остальном — не каждый выдержит…

— В основном выдерживают все, — снимая спецовку, ответил Алексей. — Я лично привык, да и не представляю, что жизнь может быть какой-то другой.

— Вот-вот, не представляешь. А дети наши, если их пошлет бог, и вовсе не будут представлять. Есть, конечно, будешь? Или подождем Нового года? Я сварганил овощное рагу. Почти такое, как делала мама.

Владимир проковылял в кухню, громыхнул там ухватом, доставая из печки чугунок. Обхватив его тряпкой, он вернулся в комнату. Запах разварившихся овощей пронесся над столом. Алексей, не раздумывая, забрался ложкой в чугунок и стал накладывать рагу в тарелку.

— Сегодня я путешествовал на базар, — рассказывал Владимир, глядя, как жадно ест Алексей. — Принес нечто вроде горилки, немного свеклы, лук. Других компонентов не раздобыл. Да и менять больше не на что. Ну, а картошка у тебя еще есть своя. Кстати, Валентина Михайловна так и не забрала свой пай. Честно говоря, с ними было веселее. Теперь сидишь в ожидании комиссии один, как сыч. Ладно, Юра забегал дважды. Звал нас встречать Новый год. Второй раз приходил с какой-то миловидной балеринкой. Оба любопытствовали, куда ты пропал и когда, наконец, объявишься дома. Положить еще? — спросил Владимир, наблюдая, как Алексей зачищает тарелку коркой хлеба.

— Сыт! Премного!.. — ответил Алексей, дожевывая корку и отодвигая поблескивающую тарелку.

Упоминание о балеринке всколыхнуло в Алексее чувство, которое он все это время старался далеко упрятать даже от самого себя. С Юрой, без сомнения, приходила Нина. Он так и не объяснил ей своего теперешнего положения и до сих пор не мог заглушить память о ней. Не мог, потому что это была не та память, что хранит ушедшее, утраченное навсегда. И Алексей напрасно старался забыть Нину. Чувство к ней продолжало жить помимо воли и вопреки мысли о невозможности соединить их судьбы. Алексею постоянно хотелось видеть Нину, говорить с ней, и ему часто казалось, что они ни на минуту не расставались.