Читаем без скачивания Ночные смены - Николай Вагнер

Решение подсказал сам Паша. Ведь это же он какой-то непривычно осторожной походкой двигается навстречу. Ну конечно он! А Паша расплывается в улыбке чуть не до ушей. Рот у него большой, если смеется, и словно бантик, когда серьезен. А вот лицо — как не его. Прозрачное. Не сходящие круглый год веснушки отчетливо выступили на бледной, бескровной коже.

— Ну, здорово! — говорит он слабым голосом, протягивая руку. — Не ждали, видно?

— Как не ждали? — ощущая кое-какую силу в руке Паши, отвечает Алексей. — Еще как ждали. Выписался?

— Все, списали, да вот только пока на легкую работу.

— Это понятно. Совсем легкой у нас нет, но что-нибудь полегче подберем. — И у Алексея мелькнула, как ему показалось, удачная мысль: поставить Пашу диспетчером, а диспетчера перевести на станок. Временно, пока не окрепнет Паша. — Ты постой здесь, а можешь где-нибудь и посидеть. Только не отлучайся далеко. Очень хорошо, что выздоровел. Молодец! А мы с Кругловым обмозгуем, как быть…

И Алексей, обрадованный, идет дальше, мимо станков, прикидывая, как лучше организовать работу. Разобравшись в делах бригады, он спешит на оперативку к Круглову. В начале недели у него, как обычно, собираются бригадиры, а в последний ее день — все станочники. Тогда и подводятся итоги работы участка, а сейчас надо эту работу организовать как можно лучше.

Все уже собрались. Тут и Анатолий Порфирьевич. Оперативка проходит по-деловому. Круглов выслушивает мастера, диспетчера, бригадиров. Принимает или отвергает их предложения, уточняет задания на день и на всю неделю. Алексей рад, что Круглов доверил Паше Уфимцеву работу диспетчера. Выход из трудного положения найден, все остальное уладится, и не беда, что теперь нет хозяина на одном станке. Не первый раз, да и Гоголев со дня на день появится в цехе.

Весело крутились станки, новый трудовой год начался дружно, с надежным запасом деталей и заготовок.

Освободившись на время от бригадирских забот, Алексей вернулся в токарный ряд и запустил гоголевский станок. Стол, подобный гигантскому волчку, быстро набрал обороты. Сначала от его вращения потянулся холодный ветерок, а после прикосновения резца к детали пошло устойчивое, припахивающее угаром тепло. Запах очень похож на тот, когда Валентина Михайловна печет на растительном масле картофельные оладьи. От Валентины Михайловны воспоминания перешли на Галину, к ней, по всей видимости, неравнодушен брат Владимир; но это их личное дело, ему бы, Алексею, как-то разобраться в себе и своих делах.

Настю он не видел со вчерашнего дня, не поздравил с Новым годом, и она не поздравила его. Видеть Настю не хотелось, хотя Алексей знал, что встреча с ней приближается, потому что до обеденного перерыва совсем немного времени.

Возле деталей, спущенных со станка при помощи подъемника, появился Альберт Борщов. Он крикнул какое-то приветствие, взмахнул рукой и присел у поблескивающих по окружности передних половинок. Алексей заметил, как Альберт, промерив детали, несколько раз стукнул молотком по клейму. И вот он подошел ближе, поздравил с Новым годом, спросил, как идет жизнь.

Дождавшись, когда медленно опускающийся резец срежет всю поверхность, Алексей выключил станок и тоже поздравил Альберта.

— Жизнь идет. Как видишь, — добавил Алексей.

— Да я не про это. Как личная?.. Ты, оказывается, честный. Я имею в виду — не оставил Настю.

Ничего не ответив, Алексей опустил на круглый стол станка очередную деталь. Борщов не уходил, чувствовалось, что он намеревался сказать еще о чем-то, но не решался.

— Не хотел тебе говорить, и все-таки, думаю, надо. У нас, мужиков, должна быть своя солидарность. Только ты меня не выдавай. В общем, не беременна твоя Настя. Это ее Репнин надоумил. А Настя, видно, и в самом деле любит тебя. Знаешь, у нее вырвалось однажды: «Леха все равно будет мой! Пусть лучше на фронте погибнет, но — мой!» Вот и ухватилась за придуманное Репниным. У женщин есть такой хитрый прием. На крючок берут неопытных, вроде тебя…

Резец вновь срезал слой металла с бешено крутящейся детали, упрямо спускаясь к самой нижней кромке. Лицо Алексея стало каменным.

— Ты не обижайся, — продолжал Борщов. — Я ведь тут ровным счетом ни при чем. Но это сущая правда. Думал, не скажу, — буду чувствовать себя виноватым всю жизнь. Репнин, по всему видно, сволочь. А я сволочью быть не хочу. По крайней мере, перед тобой.

Недослушав Борщова, Алексей неожиданно остановил станок и быстро пошел прочь под стихавший вой сирены, доносившийся от вращающегося на холостых оборотах стола. Он не слышал, вернее, не понимал, о чем кричали ему и что спрашивали рабочие, когда проходил мимо их станков. Он шел не останавливаясь и не видя ничего вокруг, но отсутствие Сашка у «боринга» заметил. Оглянулся по сторонам, подошел к станку и нажал коленом кнопку. Мотор станка загудел; сдвинув рычаги, Алексей повел стол на сближение с фрезой. И тут появился Сашок — глаза испуганные, запыхался.

— Ты где бродишь?! — зло спросил Алексей. — В курилку?

— Не-е…

— Где, спрашиваю!

— На участок носков бегал.

— Зачем? Чего там забыл?

— Не я один бегал…

— Говори толком, чего тебе понадобилось на участке носков?

— Девчонку там в станок затянуло.

— Какую еще девчонку?

— Не знаю. Не застал я. Кровь только видел у сверлилки. Говорят, из ремесленного. Волосы шпинделем замотало. Скальпировало, говорят.

Алексею стало нехорошо, к горлу подступила тошнота. Он сжал челюсти и отвел в сторону глаза. И тут увидел, как спешно идет, почти бежит по пролету Иван Гаврилович Соснин.

— Что?! — чужим голосом заорал Алексей.

Соснин перевел дух, утер лоб платком и уставился на Алексея потухшими глазами, словно просил помощи.

— Что… Иван Гаврилович? Что с вами?

И Алексей услышал безжалостные слова:

— Беда, Алексей… Беда. — Голос Соснина дрогнул. — Настю… Настю затянуло.

— Как Настю? — чувствуя, что из-под ног уходит пол, прошептал Алексей. — Ведь говорили…

— Настю, — повторил Соснин. Он прокашлялся. — Сколько раз говорили: не работай без платка. Не слушалась. Все ей надо было покрасивей выглядеть. А теперь… Знал бы ты, какой мне пришлось увидеть страх! Это ведь не голова вовсе, а…

— Не надо. Не надо, Иван Гаврилович!

— Не буду.

— Где сейчас Настя?

— Увезли в больницу. Лично при ней был до последнего. Как она, бедная, кричала, как металась, пока не сделали укол.

Не совладав с собой, Алексей отвернулся к станку, из глаз катились слезы, горло душил невидимый, жесткий обруч. Он слышал, как поглаживает его по спине Соснин, успокаивает, но справиться со слезами не мог. В наступившей тишине послышался недетский вздох Сашка, а потом он решился подать голос:

— Все на обед пошли. Небось и нам надо?..

— Сейчас, — с трудом выговорил Алексей. — Сейчас пойдем и мы. — Он повернулся, и лицо его было спокойным, как всегда; глаза — сухие, но словно остановившиеся. — Иван Гаврилович, пообедаем вместе. Помнишь, говаривал: «До конца смены еще немало?»

— Что ты! — наотрез отказался Соснин. — Сколько времени на участке не был. У меня там, поди, и не работает никто. Пойду к себе. — Он отечески похлопал Алексея по плечу. — Держись, Андреич, на то и война. — И пошел, весь сгорбившийся, разбитый, ни разу не оглянувшись.

— А я и не думал, что это Настю, — виновато проговорил Сашок. — Она хорошая была…

— Не была, а есть, — поправил Алексей.

— Ну да, не так сказал. Сегодня Великие Луки взяли, Нальчик…

— И Кисловодск, и Минводы, — добавил Алексей. — Берлин бы взять, Сашок, да поскорей!

— И Берлин возьмем!

— Возьмем и постараемся лично…

В столовой они сидели сиротливо вместе с Сашком; два других места за столом пустовали, и Алексей понимал, что это его друзья-товарищи проявляют свойственную им деликатность. Они знали, что обычно Алексей обедал вдвоем с Настей, по-семейному, и никогда не подсаживались к их столу. Чувствовал он на себе и участливые взгляды. Это трогало и одновременно ужесточало боль, которую, он понимал это, унять было невозможно. Невозможно до тех пор, пока жизнь Насти будет под угрозой и не появится уверенность в том, что она выдержит, устоит. А потом-потом он отблагодарит Настю за то, что она есть на свете, за всю ее доброту и заботу о нем, за постоянное участие, за ее преданность и любовь. Как казнился теперь Алексей своей невнимательностью к Насте, своей черствой эгоистичностью! Разве имел он право пренебрегать любящим человеком, готовым идти ради него на все? А память с нарочитой жестокостью выбирала примеры заботы и самопожертвования Насти. Ведь это совсем на днях, за этим самым столом Настя уговаривала его, как малого ребенка, съесть кусочек хлеба с маслом. А тогда, прошлой голодной зимой, она бежала через весь город с кусочком сала, и все для того, чтобы он, Алексей, подкрепил свои силы, потому что болел. Настя не хотела, не могла допустить, чтобы он недоедал, мерз на ледяном ветру, простужался. Она штопала и стирала его носки, добывала ботинки и спецовку, отдавала талоны на хлеб. И не отвернулась от него в самую тяжелую минуту, когда случился брак, и потом тоже не забыла его — в мрачные дни похорон мамы. Да и на станок-то она перешла, наверное, из-за него. А он? Он платил ей равнодушием, иногда — презрением…