том, что закон Моисея объявил кролика нечистым. Такие запреты, если они принимаются, относятся к позитивной морали; но в своем начале, по крайней мере когда их происхождение вообще известно, они принадлежали частной морали.
Для нас мораль, однако, стала означать нечто большее ритуальных предписаний, будь они позитивными или негативными. В той форме, в которой она нам знакома, она не является чем-то простым, но, судя по всему, имеет несколько независимых источников – китайских мудрецов, индийских буддистов, еврейских пророков и греческих философов. Все эти люди, чье значение в истории трудно переоценить, жили в один исторический период – друг от друга их отделяло всего несколько столетий, причем у всех были особые качества, отличавшие их от предшественников. Лао-цзы и Чжуан-цзы преподают учение Дао так, словно они знают его благодаря своему собственному знанию, а не традиции или мудрости других людей; причем это учение состоит не из определенных обязанностей, а из образа жизни, способа мышления и чувствования, из которого станет ясно, что должно быть сделано в каждом конкретном случае, для чего не понадобятся какие-то правила. То же можно сказать о первых буддистах. Еврейские пророки в своих лучших образцах вышли за пределы Закона и отстаивали новый, внутренний тип праведности, требуемый не традицией, но словами «так сказал Господь». Сократ действует так, как велит ему его даймон, а не так, как требуют законные власти; он готов стать мучеником, лишь бы не отказываться от своего внутреннего голоса. Все эти люди в свое время были бунтовщиками, и в то же время все потом стали почитаться. То новое, что они принесли, стало считаться само собой разумеющимся. Но не так легко сказать, в чем именно заключалась эта новизна.
Тот минимум, с которым должен согласиться любой мыслящий человек, согласный с тем, что религия имела историческое начало или по крайней мере что какая-то религия стала усовершенствованием того, что было до нее, состоит в следующем: образ жизни, который в определенном смысле был лучше предшествующего, сначала проповедовался индивидом или группой лиц, выступавших против учения тогдашнего государства или церкви. Отсюда следует, что иногда отдельному человеку стоит выносить собственные решения по моральным вопросам, пусть даже им противоречит суждение всего человечества, всех его современников. В науке сегодня каждый принимает соответствующее учение; однако в науке известны способы проверки нового учения, и вскоре оно либо получает всеобщее одобрение, либо отвергается по причинам, отличным от традиции. В этике же не существует столь же очевидных способов проверить новое учение. Пророк может предварять свое наставление словами «так сказал Господь», что для него достаточно; но откуда другие люди знают то, что у него было истинное откровение? Любопытно то, что Второзаконие предлагает ту же проверку, которая нередко считается окончательной в науке, а именно успех в предсказании: «И если скажешь в сердце твоем: „как мы узнаем слово, которое не Господь говорил?“ Если пророк скажет именем Господа, но слово то не сбудется и не исполнится, то не Господь говорил сие слово, но говорил сие пророк по дерзости своей»[43]. Но современное сознание вряд ли может принять такую проверку этического учения.
Мы должны попытаться ответить на вопрос: что подразумевается под этическим учением и какими способами оно может быть проверено, если это вообще возможно?
Исторически этика связана с религией. Для большинства людей было достаточно авторитета: то, что в Библии или церковью объявлено правильным или неправильным, и правда является правильным или неправильным. Однако некоторые люди время от времени получали божественное вдохновение: они знали, что правильно, а что неправильно, поскольку Бог прямо говорил с ними. Такие люди, согласно ортодоксальному мнению, жили очень давно, и если современный человек заявляет, что он один из них, его лучше поместить в лечебницу, если только церковь не санкционирует его высказывания. Это, однако, обычная ситуация бунтовщика, ставшего диктатором, и она не помогает нам решить, каковы законные функции бунтовщиков.
Можно ли перевести этику в нетеологические термины? Викторианские вольнодумцы не сомневались в этой возможности. Например, утилитаристы были высокоморальными людьми и при этом были убеждены в том, что их мораль обладает рациональным основанием. Но проблема на самом деле сложнее, чем они думали.
Рассмотрим вопрос, на который наводит упоминание об утилитаристах, а именно: может ли то или иное правило поведения быть самодостаточным положением этики, или же оно должно всегда выводиться из благих или дурных последствий такого поведения? Традиционный взгляд состоит в том, что определенные поступки греховны, тогда как другие добродетельны, независимо от их следствий. Поступки других типов являются в этическом смысле нейтральными, и о них можно судить по их результатам. Следует ли легализовать эвтаназию или же брак с сестрой почившей жены – это этический вопрос, но золотой стандарт этическим вопросом не является. Есть два определения «этических» вопросов, каждое из которых покрывает случаи, к которым применимо прилагательное «этический». Вопрос является «этическим», если 1) он интересовал древних евреев, 2) это вопрос, официальным экспертом по которому является архиепископ Кентерберийский. Очевидно, что это общеупотребимое понимание смысла слова «этический» отстаивать невозможно.
Тем не менее я сам, говоря от своего лица, считаю, что есть определенные виды поведения, к которым я испытываю отвращение, которое представляется мне моральным, хотя оно и не может быть каким-то очевидным образом основываться на оценке последствий. Многие люди уверяют меня в том, что сохранение демократии, которое я считаю действительно важным, можно обеспечить только путем умерщвления в газовых камерах огромного числа детей и совершения других ужасных поступков. На данный момент я не могу смириться с применением таких средств. Я говорю сам себе, что они не позволят добиться чаемой цели или, если и позволят, то могут повлечь другие вреднейшие последствия, которые перевесят любое благо, на какое способна демократия. Я не вполне уверен, насколько мой аргумент честен: я полагаю, что должен отказаться от применения таких средств, даже если бы я был убежден в том, что они и только они позволят достичь цели. Зато психологическое воображение заверяет меня в том, что ничто из того, что я должен считать добром, не может достигаться такими средствами. В целом я полагаю, что, говоря философски, все поступки должны судиться по их следствиям; но поскольку такое суждение сложно, недостоверно и требует времени, на практике необходимо осудить определенные типы поступков и рекомендовать другие, не дожидаясь изучения следствий. Поэтому я должен вместе с утилитаристами сказать, что правильный поступок в тех или иных данных обстоятельствах – тот, что при общем пересчете, скорее всего, произведет наибольший перевес добра над злом из всех возможных поступков; но выполнение таких поступков может стимулироваться наличием определенного морального кодекса.
Если согласиться с этим взглядом, тогда этика сводится к определению «добра»
