Когда Зекери развел огонь, потревоженные летучие мыши замелькали в воздухе и шумно вылетели из пещеры в непроглядную ночь. Зекери отдавал себе отчет в том, что если за ними кто-нибудь наблюдает, то давно уже заметил яркий свет и дым костра, но для него сейчас было намного важнее согреть Элисон и держать подальше от пещеры кровожадную кошку. Пусть она сожрет лучше злополучный кусок козлятины.
Он развернул спальник для Элисон и тут ему пришло в голову, что ее мокрая одежда намочит и спальный мешок. И тогда уж ей трудно будет согреться. Элисон сопротивлялась ему с невероятной силой, находясь в бреду. Она отталкивала его кулаками и локтями, когда он только попытался стащить с нее куртку. По ее уставленному в пространство стеклянному взгляду Зекери знал, что она не видит его. Она явно боролась и дралась с кем-то воображаемым.
— Нет! — громко стонала она сквозь стиснутые зубы. И ей почти удалось убежать от него, когда она быстро-быстро поползла по песку пещеры. Потом она поднялась на ноги и уставилась на него невидящим взором, слегка пошатываясь. Он не знал, что делать, и решил успокоить и усадить ее снова на мешок. Но как только он попытался прикоснуться к ней, она увильнула из-под его руки, повторяя, как пластинка, которую заело: — Нет… нет… нет… И бешено тряся головой.
Это была неравная схватка. Усталый, Зекери все же сумел крепко прижать ее руки к телу.
— Нет! Нет! Нет! — повторяла она, и ее крики переходили в истерику.
— Все хорошо. Я не сделаю тебе больно, — уговаривал он, пытаясь предотвратить начинающуюся панику. — Я ничего не сделаю тебе.
Он держал Элисон так, что она не могла двинуть рукой. Наконец, она вроде бы сдалась и утихла. Когда Зекери снова начал снимать с нее сырую куртку, она жалобно взмолилась:
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Зекери ослабил на мгновение хватку, чтобы усадить ее, но тут она, молниеносно вырвавшись из его рук, набросилась на него с кулаками. Их борьба началась заново. Всякий раз, когда он полагал, что она, наконец, сдалась, и слегка терял контроль над нею, она снова впадала в буйство. В конце концов, Зекери, ненавидя себя, залепил ей сильную оплеуху. Она моментально затихла.
— Ну и упрямая же ты девочка, — сказал он, отдуваясь, чувствуя себя виноватым перед ней. Он подтащил Элисон к одеялу и снял ботинки. Тихо беседуя с ней и уговаривая, он расстегнул ее брюки и, чувствуя себя кем-то вроде сексуального маньяка, стал их медленно стягивать с бедер. Он осторожно придержал, чтобы не стянуть вместе с мокрой льняной материей брюк, бледно-розовые трусики и, наконец, увидел ее ноги — такие же великолепные, какими он их помнил с тех пор, как любовался ими на лестнице отеля.
— Все, что я хочу, это только согреть тебя, — оправдывался он вслух. — Не надо сопротивляться, детка… У нас с тобой был сегодня тяжелый денек, и каждый мечтает теперь об отдыхе…
Было очевидно, что она полностью отключилась.
Он раскатал рукава ее мокрой насквозь хлопчатобумажной рубахи и снял ее. Затем заглянул под футболку цвета хаки, чтобы убедиться, что она надета не на голое тело, и с облегчением заметил на нужном месте нелепую женскую принадлежность — лифчик. Тогда Зекери приподнял ее и привел в сидячее положение.
— Я надеюсь, что это не самая любимая из твоих вещей, — продолжал он бормотать вслух.
Взявшись за подол футболки двумя руками, он аккуратно разорвал влажный трикотаж как раз по центру на спине. Когда Зекери распахнул полы разорванной футболки, он буквально обомлел…
— Господи… — только и сумел вымолвить он.
Руки его разжались, и ткань снова прикрыла спину.
Большой прямоугольный участок ее кожи, начинаясь на левом плече и захватывая наискось всю спину, был испещрен рубцами и шрамами и имел неестественный розовый цвет, как кожица после солнечного ожога. Зекери снова растерянно осмотрел спину, покрытую расположенными в каком-то странном порядке линиями шрамов, как будто на лоскуте кожи кто-то делал гравировку. Большие шрамы были длиной в полтора дюйма и состояли из маленьких точечных шрамиков. Весь этот «узор» не имел, кажется, определенного смысла. Во всяком случае, на первый взгляд. И вдруг Зекери осенило, он задохнулся от ужаса и отвращения. Ожоги от горящих сигарет…
Точки — это шрамики от сигаретных ожогов. Какой-то подонок методично и со знанием дела выжег на коже буквы «ШЛЮХ» — начиная от плеча через всю спину. Почему-то не было последней буквы «а». Кожа на спине самого Зекери покрылась мурашками и по ней пробежал холодок. У него засосало под ложечкой, и пересохшие губы прошептали:
— О Господи, детка…
Черт возьми, неудивительно, что ее бросало в дрожь при одном виде сигарет.
— Какой сумасшедший сукин сын…
И вдруг он начал что-то припоминать. Три года назад был процесс по делу об изнасиловании. Но не в Чикаго — в Нью-Йорке. Одна из классных фотомоделей предъявила иск нью-йоркскому копу, обвиняя его в том, что была похищена и изнасилована им. Так это была она, Элисон? Фотомодель Галле? Как он мог не понять всего этого сразу!
Он снова обратился к своим воспоминаниям. Три года назад, летом, чуть не утонула Стеффи. Так, а затем почти сразу же неожиданная болезнь и смерть матери, похороны, потом развод со Сью и тоска по дочери. Он и Джерри вместе боролись со своим горем. Надо было предусмотреть тысячи нюансов и мелочей в связи с исками страховым компаниям и разделом имущества. Он увяз в своем разводе. Он учился заново жить: возвращаться в мертвую тишину холостяцкой квартиры, обустраивать свою одинокую жизнь. Это был чертовски тяжелый год. Похоже, для них обоих.
Он снова порылся в памяти. Нет, она не ассоциировалась с судебным процессом. Он очень смутно помнил газетные фото — снимки из-за угла, через заднее стекло такси. На неясных фото — только белокурые волосы и черные очки в пол-лица.
Помнилось ему, что на процессе были отзывы судей, запрещение прессе публиковать материалы о заседаниях суда. Ребята из полицейского округа Майями, раздраженные плохим паблисити и антиполицейской пропагандой, утверждали, что здесь пахнет жареным, что та девчонка — черная лошадка. Копы не насилуют дорогие фотомодели. И потом все фотомодели стремятся быть на виду, жаждут рекламы, сенсации, зачем же затыкать рот прессе, зачем эта секретность вокруг процесса? По приговору тот коп получил 8 лет тюрьмы. Поскольку он не подал апелляцию, разговоры постепенно утихли. Что б его разорвало, этого сукина сына! Понятно, почему Элисон не выносит копов.
Он снова посмотрел на ее изуродованную спину. Чего стоило ей все это вынести, он даже не мог вообразить себе! Зекери хотелось надеяться, что она находилась в беспамятстве, но он хорошо знал, что она была в полном сознании. По крайней мере, в начале этой пытки.
