и направился в свою комнату, расположенную в глубине царского архива. Там он уселся за стол, подперев голову руками, и долго в задумчивости сидел так. А потом принял решение.
Он изъял из архива один кошель, оправил плащ на плечах, провел рукой по волосам и, снова выйдя в коридор, приблизился к кабинету царя.
Набрав в грудь воздуха, Евмен постучал.
– Кто там?
– Евмен.
– Входи.
Секретарь закрыл за собой дверь. Филипп не поднял головы, как будто изучая лежащий перед ним документ.
– Государь, поступило одно предложение на брак.
Царь рывком поднял голову. На лице его был шрам, а уцелевший глаз покраснел от усталости, гнева и слез.
– Какое именно? – спросил Филипп.
– Персидский сатрап, а также царь Карии Пиксодар предлагает руку своей дочери для царевича из твоего царского дома.
– Он прислал это не в добрый час. Я не веду переговоров с персами.
– Государь, я полагаю, что можно договориться. Пиксодар не совсем перс, он от имени Великого Царя правит прибрежной провинцией в Малой Азии и контролирует Галикарнасскую крепость. Если ты готовишься форсировать Проливы, то можешь сделать важный стратегический выбор. Особенно сейчас, когда персидский трон еще не в надежных руках.
– Возможно, ты не так уж не прав. Мое войско отправляется через несколько дней.
– Есть еще один резон.
– Ты бы кого выбрал?
– Ну, я думал…
– Арридей. Вот кого мы на ней женим. Мой сын Арридей – полудурок, он не сможет натворить больших бед. А если на ложе он ее не удовлетворит, я сам позабочусь о женушке. Как она?
Евмен вытащил из кошеля и положил на стол маленький портретик – определенно работу греческого художника – и показал его Филиппу.
– Кажется, очень мила, но не следует доверяться портрету: когда видишь их живьем, иногда случаются такие сюрпризы…
– Так что мне делать?
– Напиши, что я тронут и польщен его просьбой и что выбрал для девушки доблестного царевича Арридея, молодого, храброго в битве, человека высоких чувств и обладающего всеми прочими достоинствами. Потом принеси мне письмо на подпись.
– Хорошее решение, государь. Я все исполню немедленно. – Он направился к двери, но остановился, как будто вспомнил что-то важное. – Можно задать тебе один вопрос, мой государь?
Филипп с подозрением посмотрел на него:
– О чем это?
– Кто будет командовать войском, которое ты отправляешь в Азию?
– Аттал и Парменион.
– Прекрасно. Парменион – великий воин, а Аттал…
Филипп недоверчиво уставился на него.
– Я хочу сказать, что удаление Аттала могло бы послужить…
– Еще одно слово, и я вырву тебе язык.
Однако Евмен продолжил:
– Пора вызвать твоего сына, государь. По многим здравым причинам.
– Молчи! – закричал Филипп.
– Во-первых, из политических соображений: как ты убедишь греков, что нужно жить в мире между собой, в общем союзе, если не можешь сохранить мир в собственной семье?
– Молчи! – проревел царь, стукнув большим кулаком по столу.
Евмен почувствовал, как сердце в груди замерло, и понял, что его смертный час уже пришел. Однако ситуация сложилась отчаянная, так что стоит умереть мужчиной, решил Евмен и потому продолжил:
– Во-вторых, из личных соображений: все испытывают такую же страшную тоску по этому юноше, как и ты, государь.
– Еще одно слово, и я заточу тебя в тюрьму.
– И Александр тоже страшно страдает от всего этого.
– Стража! – взревел Филипп. – Стража!
– Уверяю тебя. И царевна Клеопатра только и делает, что плачет.
Лязгая оружием, вошла стража.
– У меня есть письмо от Александра, который сообщает…
Стражники схватили его сзади за руки.
Александр – Евмену
Здравствуй!
Филипп сделал им знак подождать.
Я рад тому, что ты рассказываешь о моем отце: что он бодр, пребывает в добром здравии и готовит великий поход на варваров в Азию.
Царь сделал стражникам знак, чтобы ушли.
Но в то же время известие, полученное от тебя, глубоко меня печалит.
Евмен остановился и внимательно посмотрел на своего собеседника. Царь пребывал в смятении, его охватило волнение, а его единственный глаз усталого циклопа мерцал под наморщенным лбом, как уголек.
– Дальше, – сказал он.
Я всегда мечтал принять участие в этом грандиозном деле и сражаться рядом с ним, чтобы он увидел, как я всю мою жизнь старался сравняться с ним в доблести и величии.
К сожалению, обстоятельства вынудили меня совершить непоправимый поступок, и ярость вывела меня за границы, которые сын не должен переходить в отношениях к отцу никогда.
Но определенно в этом была воля какого-то бога, ибо, когда мужчина теряет контроль над собой, исполняется предначертанное.
Друзья мои пребывают в здравии, но, как и я, очень грустят от разлуки с родиной и любимыми людьми. К их числу, мой добрый Евмен, относишься и ты. Помогай царю, как только можешь, в чем мне, к несчастью, отказано. Оставайся в добром духе.
Евмен положил письмо и взглянул на Филиппа – тот закрыл лицо руками.
– Я позволил себе… – чуть погодя проговорил секретарь.
Царь вскинул голову:
– Что еще ты себе позволил?
– Подготовить письмо…
– Великий Зевс, я убью этого грека, задушу собственными руками!
В это время Евмен чувствовал себя как капитан корабля, который долго боролся с волнами посреди бушующего моря и уже с порванным парусом и пробоиной в борту оказался вблизи порта – и вот просит измученный экипаж сделать последнее усилие. Он глубоко вздохнул и, вытащив из сумки другой лист, начал читать под недоуменным взглядом царя:
Филипп, царь македонян – Александру
Здравствуй!
То, что произошло в день моей свадьбы, стало для меня причиной безграничной горести, и я решил, несмотря на мою привязанность к тебе, что ты навеки удалишься с моих глаз. Но время – хороший врач и умеет успокаивать самую тяжелую боль.
Я долго думал о случившемся и, полагая, что умудренные годами и имеющие больший жизненный опыт должны подавать пример молодым, часто подверженным страстям, решил положить конец изгнанию, на которое осудил тебя.
Это прощение касается и твоих друзей, которые нанесли мне тяжкое оскорбление, решив последовать за тобой.
В данном случае отцовская милость возобладала над суровой справедливостью монарха. Взамен прошу от тебя всего лишь объявить о своем сожалении за то оскорбление, которое мне пришлось перенести, и заверить меня в том, что твоя сыновняя любовь не позволит тебе снова создать подобную ситуацию.
Береги себя.
Евмен с открытым ртом неподвижно застыл посреди комнаты, не зная, чего ожидать в следующий момент. Филипп молчал, но было ясно: он пытается скрыть охватившие его чувства. Царь повернулся к секретарю слепым, неспособным плакать глазом.
– Что-то тебе не нравится, государь? – наконец набрался мужества спросить Евмен.
– Я не сумел бы
