животными для принесения в жертву, бронзовыми или глиняными подобиями стоящей в храме культовой статуи и других местных шедевров.
Возле святилища располагался гигантский треножник бога с огромным бронзовым котлом, который поддерживали три изогнувшихся змеи, тоже из бронзы, отлитой из оружия, взятого афинянами у персов в сражении при Платее.
Филипп встал в очередь просителей, накинув на голову капюшон плаща, но от жрецов Аполлона ничто не ускользнуло. Очень скоро из уст в уста, от рабов до высших служителей культа, скрывающихся в самых дальних, тайных помещениях храма, пронесся слух.
– Здесь находится царь македонян, верховный глава совета святилища, – объявил, запыхавшись, молодой служка.
– Ты уверен в том, что говоришь? – спросил жрец, отвечавший в этот день за проведение службы и за оракулы.
– Трудно перепутать Филиппа Македонского с кем-то другим.
– Чего ему нужно?
– Он стоит в очереди с просителями, желающими получить ответ бога.
Жрец вздохнул.
– Невероятно. Почему было не предупредить кого-нибудь из нас? Мы не можем вот так, вдруг, дать ответ столь могущественной персоне… Живо! – приказал он. – Вывесьте знаки совета святилища и немедленно приведите Филиппа ко мне. Победитель в священной войне, верховный глава совета имеет абсолютный приоритет.
Юноша исчез за боковой дверью. Жрец облачился в одежды для богослужений и повязал голову священной повязкой, оставив ниспадающие на плечи концы, после чего вошел в храм.
Перед ним восседал на троне бог Аполлон с лицом и руками из слоновой кости, в серебряном плющевом венке на голове, с перламутровыми глазами. Огромная статуя имела удивленное выражение лица с рассеянным замершим взглядом, приоткрытыми губами и загадочной, несколько насмешливой улыбкой. На жаровне у его ног курился фимиам, и дым поднимался голубоватым облаком к отверстию меж стропил, сквозь которое виднелся краешек неба.
Из дверей, рассекая темноту, проникал пучок света; он лизал золоченые капители колонн и заставлял сверкать мириады пылинок, висящих в неподвижном тяжелом воздухе.
Вдруг в дверном проеме четко обрисовалась мощная фигура, и тень от нее протянулась почти к ногам жреца. Фигура, прихрамывая, двинулась к статуе, и в тишине святилища эхом разнесся стук жестких подошв.
Жрец узнал македонского царя.
– Чего тебе угодно? – спросил он почтительно.
Филипп поднял глаза на статую и встретил ее бесстрастный взгляд, взиравший на него сверху.
– Хочу задать вопрос богу.
– И каков же твой вопрос?
Филипп уперся взглядом своего единственного глаза прямо ему в душу, если таковая у него имелась:
– Свой вопрос я задам непосредственно пифии. Проводи меня к ней.
Жрец в замешательстве потупился, удивленный этой просьбой, но не смог найти причины отказать:
– Ты уверен, что хочешь непосредственно предстать перед голосом Аполлона? Немногие решаются на это. Он может оказаться резче звука боевой трубы, он терзает своим тоном…
– Я выдержу, – категорично оборвал его Филипп. – Проводи меня к пифии.
– Как хочешь, – сказал жрец.
Он подошел к висящему на колонне бронзовому тимпану и ударил по нему жезлом. Серебряный звук, отражаясь от стен, заиграл в помещении эхом и донесся до целлы и самого уединенного и тайного места в храме – адитона. Когда звон затих, жрец проговорил:
– Следуй за мной, – и повел царя за собой.
Они обошли пьедестал статуи и остановились перед бронзовой плитой, закрывавшей заднюю стену целлы. Проведя по ней жезлом, жрец извлек мрачный звон, быстро заглохший в невидимом подземном пространстве. Без единого звука громадная плита повернулась вокруг своей оси и открыла уходящую под землю узкую лесенку.
– Никто за годы жизни нынешнего поколения не входил сюда, – не оборачиваясь, проговорил жрец.
Филипп с трудом спускался по крутым неровным ступеням, пока не оказался в центре подземелья, скудно освещенного несколькими лампами. В этот момент от стены, совершенно терявшейся в темноте, отделилась растрепанная фигура, до пят укутанная в красные одежды. Ее лицо покрывала пепельная бледность, а жирно накрашенные глаза пугливо бегали, как у загнанного зверя. Жрицу поддерживали двое служителей, которые чуть ли не волоком подтащили ее к скамье, сделанной в форме треножника, и тихо опустили на сиденье.
Потом с трудом открыли каменный люк в полу, под которым распахнулась бездна, и оттуда поднялись клубы ядовитого дыма.
– Это хазма гес, – сказал жрец дрожащим голосом, на этот раз в непритворном страхе. – Порождение ночи, последняя горловина первородного хаоса. Никто не знает, где он кончается, и никто из спустившихся туда не возвращается. – Он взял булыжник со скалистого дна пещеры и бросил его в эту дыру. Но никакого звука так и не послышалось. – Теперь бог готов войти в тело пифии, вселиться в него. Смотри.
Провидица с трудом вдохнула поднимавшиеся из бездны испарения и содрогнулась, словно охваченная резкими спазмами, а потом, закатив глаза, осела на сиденье треножника. Ее руки и ноги безжизненно повисли. Потом она вдруг начала лихорадочно что-то бормотать, издавая хрип, который становился все более резким, пока не превратился в змеиное шипение. Один из служителей положил ей на грудь руку и многозначительно посмотрел на жреца.
– Теперь можешь задать богу свои вопросы, царь Филипп. Теперь бог здесь, – смиренным голосом проговорил жрец.
Филипп подошел вплотную к пифии, так что едва не коснулся ее рукой:
– О бог, в моем доме готовится торжественный ритуал, и я собираюсь отомстить за оскорбление, которое варвары некогда нанесли храмам на нашей земле. Но у меня на сердце тяжесть, и по ночам меня преследуют кошмары. Каков же ответ на мое беспокойство?
Пифия издала протяжный стон, потом медленно приподнялась, опершись обеими руками о край сиденья, и заговорила странным металлическим дрожащим голосом:
Бык увенчан,
конец близок,
жертвователь готов.
И снова обвисла, безжизненная, как труп.
Филипп какое-то время молча смотрел на нее, потом подошел к лестнице и скрылся в падавшем сверху бледном свете.
Глава 35
Глубокой ночью галопом примчался всадник. Спрыгнув со взмыленного коня у караульного помещения, он бросил поводья одному из щитоносцев.
Спавший вполглаза Евмен тут же вскочил с постели, накинул плащ, взял лампу и поспешно спустился по лестнице, чтобы встретить гонца.
– Заходи, – велел он, едва завидев, как прибывший подходит к портику, и повел его в оружейную палату. – Где теперь царь? – спросил царский секретарь, пока спутник, все еще тяжело дыша, шел за ним.
– Через день, не больше, будет здесь. Я потерял время по известной тебе причине.
– Ладно-ладно, – оборвал его Евмен, отпирая ключом обитую железом дверцу. – Входи, здесь нам никто не помешает.
Они беседовали в большом грязном зале, помещении для хранения и починки оружия. В стороне, вокруг наковальни, имелось несколько табуретов. Евмен подвинул один собеседнику, а сам сел на другой.
– Что тебе
