не справился. Меня колотит лихорадка, ломит тело, знобит, трясутся руки, покрытые пузырями, – тут уж и помог мой праздный интерес к комбустиологии[28]. Я смотрю на них и думаю лишь о том, как вообще мог будущий хирург так легкомысленно, так безответственно отнестись к своему главному инструменту. Как бы они мне ни были ненавистны, эти руки должны однажды спасать жизни. Так что все мои страдания заслуженны.
Это будет мне уроком.
Глава 16
Только когда сходит снег, я решаюсь сделать всё то, о чём просил доктор. Я звоню Марии и называю ей адрес, куда она должна приехать. Доктор велел не говорить ей о том, что он погиб. Поэтому я молча, даже не поздоровавшись, гружу багажник и сажусь сзади на диванчик её маленькой машины. В моих руках его саквояж и плотно завёрнутая в газетные листы банка, которую я обнимаю как самое ценное сокровище.
– А что же, где доктор? – спрашивает Мария, убавляя радио.
– Уехал, – глухо отвечаю я.
Мария смотрит на запылённый катафалк во дворе, и мы молчим всю дорогу.
Дома у неё ничего. Но в том-то и дело, что ничего – ни намёка хоть на какой-то интерес к медицине. Небольшая квартирка на окраине прежнего нашего городка, где воздух пахнет морской солью и сырой землёй. Чисто. Бумажные обои хранят запах еды и тканей, мебель покоцанная и безвкусная. В воздухе стоит марево от старческого парфюма и постоянно сжигаемого при жарке масла.
Здесь живут ещё двое: сын Марии Андрей, мальчик лет пяти, и её пожилая мать. Доктор в своих инструкциях писал, что Мария теперь будет моей опекуншей. Оказывается, в свои отлучки он занимался всеми этими бюрократическими вопросами, передавал средства и документы. А теперь на эти документы смотрю я. Мои документы. Свидетельство о рождении, в котором написано, что зовут меня Этерно – «Вечно» на латыни. Имя. Его последний мне подарок.
Моя жизнь разделилась на до и после. Раскололась, как колода под топором.
Теперь я живу в тесной комнатке, выходящей окнами во двор, поверх крыш видна часовая башенка городской больницы. Целыми днями за стеной слышны одни лишь крики и возня диковатого сына Марии.
– Он чудо совершил! Если б не он, мой Андрейка или умер бы, или паралитиком навсегда остался, – доверительно рассказывала мне она, благодарно крестясь. – Это потому я оказалась в том доме. А сейчас вот отрабатываю за то, что ключи тебе тогда дала: всё-таки он узнал. Но, думаю, хорошо это. – Она склонилась ко мне ближе. – Он выдающийся хирург, но плохой человек. Не верю я ему, когда дело касается детей! Разве можно с детьми так обращаться?..
Впрочем, непохоже, чтобы она воспринимала меня как обузу. От меня шума или просьб меньше, чем от камня: целые дни я бессмысленно наблюдаю за людьми во дворе или перекапываю старые записи доктора. Читать здесь нечего, заниматься нечем – только лежать пластом и затыкать уши, чтобы не слышать очередную Андрейкину истерику: то мультики не показывают, то он хочет другую игрушку, то у него сломался пистолетик, то он не хочет есть манку, то хочет манки, то не хочет купаться, то не хочет вылезать из ванны. И с усталым раздражением просачивается порой злорадная мысль: Николая на него не хватает.
Поначалу Мария ещё отчаивалась и меня выгонять на улицу под солнце, уговаривала заводить друзей среди дворовых ребят. Думала, наверное, что это так плохо со мной обращались, раз я теперь всего боюсь, уж не знаю, чего она там себе навоображала. Потом сдалась и оставила меня в покое. Мать её, Лидия, вовсе меня избегает, будто я несу на себе отпечаток какого-то смертельного проклятья, и всякий раз боязливо загораживает от меня внука. А он в меня из-за её плеча кидается своими пластмассовыми машинками.
А ещё через пару месяцев начинаются занятия. Ко мне приходят всякие положенные мне по «инвалидности» преподаватели: по математике, литературе, языкам, химии. В большинстве предметов мои знания кошмарно слабые: по точным наукам ещё ничего, но в гуманитарных просто тьма. И хуже всего по истории. Наверное, впервые в жизни учительница услышала, что Ланселот – политический деятель, а Октавиан Август – персонаж сказок. Зато учителя химии и биологии просто в восторженном шоке разводят руками, им совершенно нечего мне предложить, говорят, тут только если сразу в какую-нибудь аспирантуру.
Мне не нравится жить жизнью человеческого ребёнка. Это жизнь за горизонтом событий. Погружение в воду, чужая среда, не рассчитанная на меня. Хочется вздохнуть, но не получается – кислорода нет. Вот что теперь моя жизнь – вечно задержанное дыхание. Но доктор был прав. К чему угодно привыкаешь. Так и к отсутствию кислорода, оказалось, можно привыкнуть. Постепенно и тяжело, но можно. Не выходи из комнаты, не закрасив лицо. Не говори о хирургии – ты пугаешь людей. Не спрашивай о медицине. На вопросы о докторе говори: «Он уехал». – «А когда вернётся?» – «Он позвонит и сам скажет». Не дерзи. Не подходи к ребёнку. Скрывай свою природу. Плачь так, чтобы никто не слышал.
* * *
Я смотрю на руку. Раньше рукав свитера доставал до запястья, а теперь? Ну нет, так сильно сесть от стирки он всё же не мог. Под мышками уже давит. И обувь тесновата, одни сандалии да валенки теперь впору. Я расту. Я оглядываюсь на банку с его мозгом на столе. «Я расту!» – шепчу я ему. Видимо, мне скоро потребуется новая одежда.
Я осторожно выглядываю из-за двери, прислушиваясь, не слышно ли где Марию; я уже на слух могу определить, кто где находится. Дом старый, и по одному скрипу половиц можно всех домочадцев найти, будто тут вовсе нет стен. А я всё хожу на цыпочках, чтобы никого не потревожить, чтобы Андрейка не пристал и чтобы Лидия не ворчала. Живу, как будто меня нет.
– …Вообще не приедет? – слышу я её осторожное шамканье на кухне и прислушиваюсь.
– Да с чего ты так решила? – спрашивает Мария.
Ложка звенит о дно чашки. Я подползаю ближе к косяку.
– Уж полгода, а ни слуху ни духу! – справедливо замечает пожилая женщина.
– Ну нет, мам, он ведь человек исполнительный…
– А представь, если самому ему уже не надо всё это? Или вообще забыл? Скинул на наши головы, а нам мучиться, – распаляется бабушка Лидия. – Да и что это такое? Глаза разные – недобрый знак, сглазит! Кожа какая! Ест через капельницу!
– Ма-ам, ну что ты такое говоришь? – благодушно тянет Мария. – Ну какой сглаз? Пожалеть надо, а ты про сглаз! Представь, если б у тебя пищеварение не работало, пришлось бы через капельницу кормить? Тьфу-тьфу, конечно, но ведь, может, мы ещё и сами потом нуждаться будем. Всякое может быть. А тут – в таком возрасте!
– Ну, не знаю, Машенька, а всё же в одной квартире с сыном – ну как можно? И вон, через год Андрюше надо будет в школу, а потом, как подрастёт, ему комната нужна своя. И что же, он и в свои пятнадцать с тобой спать будет? Мы же эту комнату для него хранили!
– Даже если так, Виктор Николаевич нам компенсировал…
– Компенсировал! – взвилась бабушка Лидия. – Да одни эти мешки питательные сколько стоят! Вообще зря ты эти деньги взяла. Ты меня неправильно не пойми, но если доктор этот ваш скоро не объявится, может, Иретна…
– Этерно, мам.
– Тьфу ты, какая разница! Опять эти их, имена иностранные… Я о чём – может, отправить, знаешь… в правильное место? Где о таких детях хорошо заботятся?
Наступает тишина. Слышно только, как через открытую форточку надувает шум с дороги, гремит кузовом самосвал.
Ну конечно. С чего бы им хотеть со мной жить. Я как можно тише ползу назад в свою комнату. Вдруг слышу, как открывается в глубине квартиры дверь и доносится слоновий топот мальчишеских ног. Я даже не успеваю спрятаться в комнате: тут же мне в лопатку больно прилетает пластиковый солдатик. Я пытаюсь отгородиться дверью.
– Перебежчик! Капитан, мы поймали перебежчика! – восторженно обращается Андрейка к другому солдатику в руке. – Вперёд, рядовой! – Он достаёт из кармана
