— Пожалуйста, верните мяч, — прогремело в динамиках. Голос был хриплый. — Если вы не вернете мяч, игра не будет продолжена.
Это только усилило лавину, сыпавшуюся с верхней трибуны. Бутылки со смачным звуком разбивались на каменных скамьях. «Санс» с нижних ярусов тоже стали швыряться предметами в своих обидчиков, и теперь уже совсем не возможно было понять, куда в такой суматохе пропал мяч.
Мяч так и не вернули. Комментатор повторил угрозу.
Игроки уселись на поле и стали делать разминающие упражнения, пока наконец через десять минут с начала исчезновения мяча им не вынесли новый. Болельщики взвыли от радости, но очень скоро снова затихли. Мексика забила второй гол.
Очень скоро мяч залетел на трибуны «шейдс». На этот раз и здесь за него началась драка. Мяч не вернули, и при желании можно было отследить его путь по трибунам. То и дело он мелькал в руках у людей то тут, то там. Это видели люди на балконах. Они поливали «шейдс» водой из бутылок, но это не подействовало. И теперь настал черед трибун «санс» любоваться на то, как более состоятельные сальвадорцы на «шейдс» ведут себя по-свински. Комментатор озвучил угрозу: игра не возобновится, пока не вернут мяч. На это никто не обратил внимания, и прошло немало времени, пока рефери не вышел на поле с новым мячом.
В сумме за всю игру таким образом успело пропасть пять мячей. Четвертый мяч упал неподалеку от наших мест, и я видел, что в драке наносились вполне серьезные удары, и самая настоящая кровь текла из разбитых сальвадорских носов, и разбитые бутылки и свалка за мяч выглядели еще более дикими, чем схватка между игроками на поле. Здесь, а не на поле, кипела та бездумная кровожадность, которую наши историки скромно приписывают жестоким средневековым состязаниям в силе. И громогласные призывы комментатора звучали впустую: полиция и не думала вмешиваться, она оставалась на своих местах, предоставляя болельщикам полную свободу сводить свои счеты. Игроки тем временем сильно устали: все чаще случались пробежки и удаления. Когда игра подходила к концу, мексиканцы снова завладели мячом и забили гол. Но вся эта игра, все эти голы были не более чем интерлюдией перед гораздо более кровавым состязанием, которое ближе к полуночи (еще до того, как закончился матч) открыли трибуны «санс», стреляя фейерверками друг в друга и в игроков на поле.
Под конец они совсем забыли о футболе, и трибуны буквально взорвались огнями, метавшимися между болельщиками. С верхних ярусов стали запускать подожженные шары. Но оказалось, что это не шары вовсе. Они были белесыми и прозрачными, с пипкой на конце: сперва один, потом еще — десятки и сотни. Под громогласный хохот они болтались над трибунами. Конечно, это были презервативы, и это повергло Альфредо в ужасное смущение.
— Ох, как плохо! — охнул он от стыда. Он извинялся передо мной без конца: за постоянные перерывы, за драки, за затянутую игру. А вот теперь еще и это — облака резиновых изделий. Игра превратилась в бессмысленную суету: она закончилась в полной неразберихе, драках и вспышках пламени. Но сальвадорцы считали время, проведенное на стадионе, превосходным отдыхом, а что до гвоздя программы — надутых презервативов, — то позднее я выяснил, что Агентство по международному сотрудничеству в Центральной Америке проводит в Сальвадоре программу по планированию семьи. Не думаю, что она как-то повлияла на рождаемость в этой стране, но не сомневаюсь, что детские дни рождения здесь отмечаются шумными праздниками с большим количеством воздушных шаров.
Кстати, матч выиграла Мексика со счетом шесть-один. Альфредо утверждал, что Сальвадор забил самый красивый гол в этой игре: почти с тридцати ярдов. Таким образом ему удалось слегка поддержать свое достоинство. Однако большинство болельщиков ушли со стадиона сразу после первого периода, а тем, кто досидел до конца, меньше всего дела было до того, кто выиграет. Уже покидая стадион, я кинул взгляд на муравейник на горе. Она снова превратилась в гору: и теперь, тихая и безлюдная, уже не казалась такой огромной и грозной.
Снаружи, на склонах горы, опускающихся от стадиона, картина напоминала те зловещие фрески, которые изображают в латиноамериканских храмах преисподнюю. Облака зловещей желтоватой пыли завивались вихрями над дорогой, и фары медленно двигавшихся по ухабам машин напоминали горящие очи самого дьявола. И там, где на фресках положено изображать муки грешников и блестят золоченые таблички с указателями: чревоугодие, прелюбодеяние, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордыня и так далее, — в ночном мраке угадывались парни, откровенно лапавшие своих девушек, и группы людей, все еще продолжавших драться, и считавших выигранные деньги, и просто кричавших оскорбления в адрес мексиканцев или громивших попавшиеся под руку машины. Они вздымали все новые облака пыли и завывали. Им вторила сигнализация из машин, и эти сирены напоминали крики боли и отчаяния. Один автомобиль толпа потных, очумевших от ярости подростков попросту перевернула вверх колесами. То и дело взгляд натыкался на людей, бегом старавшихся вырваться из этого безумия, зажимавших платками окровавленные лица. Но все еще в этой толпе оставалось не меньше десяти тысяч человек — и животных. Ибо, как и полагается в аду, под ногами у людей шныряли злобные рычащие собаки. А еще здесь было очень жарко. Раскаленный пыльный воздух обжигал легкие, он был буквально пропитан потом и вонял раскаленным железом и пылью. Толпа все не расходилась: все были слишком возбуждены, чтобы думать о возвращении домой, а перенесенные унижения требовали немедленной расплаты. Люди шумели, постоянно куда-то спешили, грубо толкая друг друга, и эта безумная пляска никак не кончалась.
Альфредо был известен короткий путь до дороги. Он провел меня через парковку и вытоптанную рощицу в каком-то дворике. Я заметил, что здесь на земле лежат люди, но не смог рассмотреть, то ли они просто спят, то ли ранены или вообще умерли.
Я спросил его об этой толпе.
— Я же говорил тебе, — ответил он. — Ты теперь пожалел, что пошел, верно?
— Нет, — ответил я, и это была правда. Теперь я был удовлетворен. Путешествие бессмысленно, если оно не связано с определенной степенью риска. И еще я весь вечер провел в размышлениях о том, что мне довелось увидеть, стараясь восстановить все подробности, и уже мог сказать наверняка, что больше никогда в жизни не пойду на футбольный матч в Латинской Америке.
Между прочим, этот матч был не единственным событием в Сан-Сальвадоре этим вечером. Как раз в те часы, когда болельщики бесновались на Национальном стадионе, в городском кафедральном соборе архиепископ Сальвадора получал почетную степень доктора от ректора университета Джорджтауна. Архиепископ намеренно сделал эту церемонию как можно более публичным событием, чтобы иметь возможность произнести речь против правительства и в пользу отцов-иезуитов. В храме собралось около десяти тысяч человек, и мне сказали, что эта толпа оказалась не менее устрашающей, чем на стадионе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
