Астерий…
Он никогда больше не будет для нее прежним Стражем, после того, что он сказал ей, и после того, что она видела в его глазах - бесконечное ранящее одиночество… и, всего на мгновение, - страстное желание, на которое она так горячо откликнулась.
Но то, что он позволил заглянуть в свою душу, ничего не значило. Из этого ничего
не следовало. И не из-за того, что он был чудовищем или, точнее, неким особым существом, смесью бога и смертного, не похожим ни на кого в мире, как он объяснил ей вчера. Астерий… Нет. Все это было не из-за внешне очевидного; это очевидное значило для Микки все меньше и меньше. И если она хочет быть честной с самой собой, то надо признать, что даже тогда, в Талсе, когда он соблазнял ее в снах, его внешность не могла бы ее остановить. Истиной было нечто прямо противоположное. Его внешность зачаровывала ее с самого начала.
Но между ними ничто невозможно потому, что он сам так решил. Как будто существовал некий неписаный закон, не позволяющий кому бы то ни было приблизиться к Стражу. Он прикасался к ней… целовал ее… он желал ее. И все равно сбежал, как будто именно ей грозила опасность. Его поведение озадачивало и просто-напросто раздражало.
Микки опять потерла глаза. Ладно, может, и существовал такой закон или такое правило. Может, никому и не дозволялось приближаться к Стражу. Самым разумным было бы поговорить об этом с Гекатой. Спросить богиню о… о… о чем? Неужели она действительно хочет спросить импозантную Гекату о том, хорошо ли будет, если ее новая Эмпуза начнет приставать к человекозверю, Стражу владений богини? Ох, я вас умоляю… Микки вовсе не была идиоткой. Это недопустимо. Астерий четко дал это понять. И если она напрямую задаст Гекате подобный вопрос, а богиня прикажет ей держаться подальше от Стража, что тогда? Ей действительно придется соблюдать дистанцию. Разве не так?
Так что лучше вообще ни о чем не спрашивать.
Собиралась ли она в самом деле добиваться его общества, даже после того, что произошло между ними накануне вечером? Да. Собиралась. Микки представления не имела, как это будет, но она не могла забыть молнию, что пронеслась по телу Астерия, когда она прикоснулась к нему. Микки рассеянно потерла запястье, вспоминая жар его губ. И еще за его физической притягательностью она видела бесконечное одиночество, туманившее его взгляд каждый раз, когда он хоть чуть-чуть забывался…
«Но он ведь так привык, что с ним обходятся как с диким зверем, он, возможно, просто испугался и вовсе не хотел оттолкнуть меня…»
Ей надо было обдумать все это более тщательно. Ей надо было как следует подумать об Астерии. Микки передернула плечами, когда холодный утренний ветер проник сквозь легкую ночную сорочку. В такое холодное утро неплохо бы окунуться в сонную, исходящую паром воду горячих источников… разве найдешь лучшее место для размышлений?
Микки закрыла глаза, послала короткую мысль Дафне и начала спускаться с балкона к дорожке, что вела вокруг дворца.
Купаясь, Микадо думала о нем. Страж это знал… чувствовал. Не потому, что она его звала. Нет, она просто думала о нем. Он не должен был это ощущать. Он не должен был знать. Но он знал.
Такого никогда не случалось прежде. За бесчисленные века, что он был Стражем Гекаты, и за бесчисленные поколения ее Эмпуз, появлявшихся в этом мире в роли Верховных жриц, он ни разу не ощущал мыслей тех, кого избирала Геката.
И точно так же он никогда прежде не чувствовал нежности и доброты в прикосновении Эмпузы. Даже в прикосновениях той жрицы, которую он любил… и которая, как ему казалось, тоже могла полюбить его. Ни одна женщина не прикасалась к нему с нежностью. Он лишь смутно помнил, как мать несколько раз пробиралась к нему в лабиринт. И однажды она погладила его по щеке. Но это было так давно, и ласка была такой краткой… Но вот эта женщина, эта смертная из земного мира, она не только сама, по собственному желанию, прикоснулась к нему. Она еще и ответила на его ласку; она дрожала от его поцелуя…
Прикосновение женщины… такая мелочь, такая обыденность… И смертные, и боги об этом не думают. Они прикасаются друг к другу, здороваясь и прощаясь. Они касаются друг друга, когда смеются и разговаривают. Они сливаются телами в любви… Да, для них это так просто и незначительно… пока не становится чем-то невозможным, запретным. Как страстно он искал доброты в прикосновении какой-нибудь женщины, доброты, которая успокоила бы скрытого в нем зверя…
Прикосновение Микадо уничтожило его.
Разочарованный стон перешел в громыхающий рык, Страж вскочил со своего ложа. Она назвала его Астерием и сказала, что верит в человека, скрытого в чудовище. А потом она позволила ему поцеловать себя! Конечно, она просто проявила доброту, и ничего больше. Она не осознавала, что ее прикосновение и ее слова соблазняют мужчину и пробуждают зверя. Копыта Стража высекали искры из мраморного пола берлоги. Она не могла знать, как страстно хотелось ему упасть к ее ногам и умолять прикасаться, прикасаться к нему… думать о нем… говорить с ним так, словно она и вправду верит в его человеческую природу.
И что потом? Весной ее должны принести в жертву. В отчаянии Страж посмотрел на свои руки, и когти тут же вылезли наружу. Он все еще ощущал мягкость ее кожи их острыми как бритва концами. Позволит ли он ей бежать, как той обманщице, что была здесь до нее? Нет. Он не может. Розы больны, и он ничуть не сомневался в том, почему это так. Их последняя Эмпуза скрылась, избежав своей судьбы. И что будет с этим миром, если и нынешняя поступит так же?
Страж прекрасно знал, что будет. Этот мир тогда не сможет выжить.
Если бы только он один мог расплатиться за все, он бы с радостью помог ей бежать. Это он знал наверняка, хотя и стыдился своих мыслей. Они ведь означали, что он снова готов по собственной воле предать свою богиню. Но как бы страстно он ни желал обладать Микадо, он не позволит своим желаниям разрушить Царство роз.
Он зарычал громче, борясь с порывом что-нибудь сломать, разорвать в клочья… Человек пока что держал в узде зверя, но только пока. Боль от желания невозможного, взбудоражившая его чувства, разбудила чудовище. Она может, конечно, верить в человека, но этот человек неотделим от зверя… И если она растревожила человека, то и зверь поднял голову. Он должен постоянно помнить об этом; неважно, насколько нежно она произносит его настоящее имя или как ласково может прикасаться к нему и позволять ему касаться себя… она всегда воображает только человека. А что случится, когда она поймет, что соблазняет заодно и зверя?
Она откажется от него. Все прочее - лишь фантазии. А он, как никто другой, знал, насколько невещественны на самом деле фантазии и сны. Он должен забыть о мечтах и оставаться в реальности, где его настоящее место.
