Тори нашел старый грот, вырубленный в мягкой породе, как раз для «погребения героев», как гласила высеченная надпись. Он легко обрушил свод, скрыв от глаз живущих тело Синьфольда. Теперь осталось сделать надпись на надгробном камне, иначе память о храбреце может уйти, не найдя своего певца.
Долго не отдыхал старый гном. За все это время пищей ему послужили лишь несколько кусочков крама, что завалялись в карманах. У него остался светящийся камень, снятый со шлема, но света было слишком мало, чтобы разогнать окружающую тьму. Мысли путались в голове, но тело сотрясал не жар, а лютый холод, замораживая само сердце. Рана на плече пульсировала холодными волнами. Даже подойдя вплотную к стене и приложив к ней светящийся камень, Тори не мог разобрать путеводных надписей. Зрение и слух отказывались служить ему. Он словно медленно плыл в серой холодной воде. Через некоторое время почудилось, что начал видеть сквозь стены. Тори долго тер глаза и тряс головой — потом понял, что это не бред. И на краю вселенной, что сейчас простиралась перед ним, за милю до края серого тумана, ему почудились слабые огоньки. Это, несомненно, были его сородичи, он даже улавливал голоса, размытые и глухие, будто из-под воды. Он пошел вперед, негодуя на свои ноги, едва сгибающиеся в коленях. Тори кричал и не слышал своего голоса. На самом деле из его уст сейчас вырывался не крик, а сипящий шепот, тихий и едва различимый. Холод сковал члены. Руки, давно и навечно согнутые в локтях, не смогли поддержать, опереться о стены. Он упал, почувствовал далекую боль и все равно пополз вперед. Мозг его, несмотря ни на что, работал подобно хорошо смазанной машине. Если перестать двигаться — конец.
Надо еще раз напрячь мускулы, потом еще, переместить вес с одной стороны тела на другую, попробовать подключить другие мышцы, которые отдыхали, пока он работал молотом. Каким молотом? Разве он сейчас в кузне? В кузне не бывает так холодно. Там жар, а он из удали сделал себе стальную перчатку и удивлял молодежь, запуская руку в горн. Раскаленный горн. И не все ли равно, холод или жар? Сто лет, и еще сто лет, и еще почти столько же он работал молотобойцем, поднимал и опускал молот, чувствовал усталость, но все равно поднимал и опускал. Так и сейчас. Просто перебороть усталость. Смять в комок этот холод. Всегда получалось, только не холод, а жар. Сознание мутится, словно проваливаешься куда-то. Можно перестать сопротивляться и ухнуть в эту бесконечную холодную яму. Но движение дает тепло. Двигайся, двигайся, сожми зубы, открой глаза и двигайся дальше. Но как двигаться, если тело уже не слушается? Тогда подтягивайся, уперевшись головой в землю. Постороннему предстала бы странная картина. Гном — весь грязный, окровавленный, в разорванной одежде, с закрытыми глазами — извивался на холодном полу каменного коридора. Сначала показалось бы, что это агония, но переждав минут пять, наблюдатель увидел бы: тело продолжает двигаться. Судорожные и скованные движения подталкивали гнома, позволяя продвигаться вперед поистине со скоростью улитки. И все же он не останавливался.
* * *
Очнулся Тори оттого, что солнечные лучи гладили его щеки. Блаженное тепло разливалось по телу. Лишь в плече чувствовался холод, но теперь далекий и неопасный. Теплая трава обнимала его.
Трава? Какая трава?
Тори с трудом открыл глаза. Маленькая детская ладошка гладила по лицу. Он лежал в большой каменной ванне, наполненной теплой горной смолой. Шевельнул головой и спугнул обладателя маленькой руки.
— Дядя Балин, дедушка Тори очнулся. — Девичий голосок удалялся, смешиваясь с быстрым топотанием маленьких ножек.
Множество гномов буквально ввалилось в маленький грот, где стояла ванна.
— Ну, слава Ауле, очнулся, — пророкотал один из них. Попутно Оин (а это был он) отодрал от края ванны пальцы Тори, который собирался уже потихоньку вылезать из теплой массы. — Лежи, лежи. Набирайся сил. Теперь они тебе потребуются. А то собрался помирать.
Последние слова Оина потонули в шуме голосов, заполнивших все помещение. Наконец раздался голос, услыхав который Тори усмехнулся. Старая Бандит, лекарка-знахарка, гнала всех прочь:
— Куда налетели, как вороны? Пошли отсюда, оркское семя. Еще и наследили. Валиса, куда ты убежала?
* * *
Валиса, тринадцатилетняя дочь Сили и Силверлаг, осталась с ним. Тори понял, что она не столько присматривает, сколько не дает старому гному выбраться из грязевой ванны. Никого другого Тори бы не послушал: теперь он был старейшим гномом Казад Дума, если только не пришел кто из Совета Старейшин. Да и к словам старейшин Тори не стал бы особо прислушиваться. А вот предстать голышом перед праправнучкой — не мог. «Проклятая старческая деликатность, — ругал он себя. — Бандит, морготское отродье, знала, что делала».
Девочка же серьезно отнеслась к своим обязанностям. Печка под ванной не дымила и давала достаточно тепла, не перегревая при этом лечебную смесь. Некоторое время Тори изучал помещение, в котором находился, но Бандит не оставила ему ни единой тряпки. О выходе из ванны приходилось, только мечтать. Он успокоился и начал прислушиваться к собственному телу. Сначала пошевелил пальцами рук, затем ног. Медленно напряг предплечья. Когда очередь дошла до левого плеча, глубоко в мышцах появилась холодная резь. Она начала разрастаться, грозясь захватить все тело. Тори напрягся, чувствуя, как холодная испарина выступила на лбу.
— Дедушка Тори, тебе плохо? — Лицо Валисы оказалось совсем рядом.
— Все хорошо, — слабо произнес он, с радостью чувствуя, что и в самом деле холодная боль отступает. — Я полежу, посплю. Если хочешь, пойди, поиграй.
— Дедушка Тори, я уж с тобой посижу, — убежденно ответила Валиса.
— Когда женщина просит, стоит подчиниться, — пробормотал Тори и окунулся в приятную темноту сна.
Он еще долго болел. Бредил ночами. То тащил на себе Синьфольда, то возвращался на триста лет назад — и снова Синьфольд вытаскивал его из бездонных топей Серех. Его больше не привлекали горн и наковальня, шум молотов давил на уши, и голова начинала раскалываться после пяти минут работы молотобойца. Сила будто покинула его руки. Они словно стали не его — чужие, непослушные руки.
Теперь гном не мог встряхнуть как пушинку боевой молот на вытянутой руке, а удары получались слабыми и неточными. Но руки взамен силы получили другой дар, ранее скрытый для Тори. Его пальцы научились чувствовать прекрасное. Ои теперь ощущал не просто вещь, а ее красоту. Достаточно было взглянуть на камень — и он видел не вес, прочность и массу, но по форме, чертам и граням узнавал место для воплощения мастерства резчика. Все с удивлением и почтением восприняли этот дар, ибо среди гномов много хороших ремесленников — мастеров своего дела, но слишком мало настоящих художников.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
