поздно придется сказать как есть, ведь скрывать наши отношения с Юрой — все равно что пытаться спрятать мой очевидно проступающий румянец, всякий раз, как я вижу новый букет. Или Юру.
Дома у меня оранжерея…пришлось купить две дополнительные вазы, чтобы было куда складывать букеты.
А сегодняшний я уложу пока что в ведро, завтра уже куплю ещё одну. Словно у меня и без того их мало.
Сдержанно улыбаюсь и разворачиваюсь к отцу.
—Разве плохо, что кто-то решает радовать меня цветами каждый день?
Брови папы летят вверх, он недоуменно смотрит куда-то в сторону и вздыхает.
—Я бы предпочел видеть кандидата, прежде чем он будет заваливать тебя букетами. Одного уже пропустили без фейсконтроля, свинья в огороде порылась по итогу, — играет желваками и забирает у меня цветы, сумку с тетрадями, которые придется проверять дома.
—А мне просто нравятся букеты, пап. И ничего усложнять не нужно. Приятно же?
Беру папу под руку, но он тут же выпутывается.
—Дочь, — тихо рычит недовольством, что я в ответ перебивать улыбкой.
—Пап, ну все вокруг в курсе, что я твоя дочка и протеже, так зачем делать вид, что мы чужие люди?
—Потому что это практически режимный объект и тут все подчиняется правилам.
Набираю в лёгкие побольше воздуха и возвращаюсь мыслями к одному вопросу…
Наверное, спрошу между делом.
—Пап, я Шолохова на парах не вижу. Что там случилось?
—Это наказание за нарушение режима, дочь, и будет прекрасно, если и ты устав выучишь, — переводит на меня серьезный взгляд и поправляет фуражку.
Мне всегда нравилась военная форма, во многом потому что она олицетворялась у меня с мужеством и уверенной силой отца.
Сердце стучит чаще, стоит только вспомнить причину нарядов Юры. Значит, мы не увидимся на выходных.
—Но я поговорил с ротным, у Юры всё-таки работа есть на выходных, а труд всегда делает из обезьяны человека. Так что отпустят, но скажут об этом завтра. Думаю, он и так понял, что провинился. Другой вопрос, что к нему в последнее время очень пристальное внимание, как вице-сержанту и замкомандиру взвода. Если бы словили другого курсанта, такого бы не случилось, максимум один день отмывал бы унитазы.
Отпустят…это же хорошо. Улыбаюсь, но очень стараюсь заглушить эту пышную радость.
—То есть у Юры конфликт?
—Не совсем он, нормально всё у Юры, в голову не бери, — тут же съезжает с темы отец.
Домой приезжаю после обеда, состояние вяло-текущее, ещё и в пот бросает то и дело. Живот противно тянет, грудь становится чувствительной.
Я начинаю придумывать велосипед, накручивая себя, что может быть я уже беременна?
Хочется сильно-сильно.
Это, конечно, кажется глупостью, совершенным детством, но я как этот самый ребенок верю в чудо…пока на утро неприятные ощущения не становятся очевидными на нижнем белье.
Разочарование одним шаром лопается над головой, обливая меня кипятком.
Вот и мечтам конец, конечно.
Плакать я не буду, разумеется, как и не стану размышлять на тему, а почему все вышло именно так. Причин же может быть множество, и глупо было вообще верить в то, что так быстро выйдет.
Даже несмотря на мое желание, чтобы это так и было. Несмотря на упорство Юры и его непоколебимость в этом вопросе.
Практически жуя сопли, я иду готовить завтрак, хоть аппетита и нет от слова вовсе. Есть только какое-то печальное предвкушение дальнейших событий.
Записываюсь на УЗИ на пятый день цикла, и пью кофе уже второй час. Он давно остыл, оставив лишь терпкий запах в носу.
Допить не могу…выливаю. В дверь стучат спонтанно. Затем и звонят. Словно на пожар, что ли.
Охаю от пронзающей боли, когда резко встаю со стула, и иду открывать дверь, не сразу соображая, кто бы это мог быть.
В мыслях лишь то, что у меня пошли месячные.
ГЛАВА 43
Валя
Дверь открывается быстрее, чем я успеваю среагировать, и Юра влетает в квартиру, на ходу меня заграбастывая в крепкие объятия. На руки подхватывает и впивается в губы.
Руки везде ожогами оставляют следы, до боли приятные и такие желанные, что внутренности плавятся, но на глаза также наворачиваются слезы.
В форме курсанта с бессменным наглым лицом, уверенным и властным, он смотрит на меня прямо, не отрываясь ни на миг от губ.
Жадно водит ладонями вдоль бедер и поддевает халат, жёстко всматриваясь в мой внешний вид.
—Ты так всегда двери открываешь? — рычит недовольно, облизываясь, следом снова кусает меня жалящими поцелуями в губы и тянет нижнюю на себя, всасывая ее в рот.
Нечленораздельно мычу вместо ответа.
Бросает в холод и в жар, на смену грусти приходит несомненная и безусловная радость.
Вожу пальчиками по выступающей щетине и ловлю разряды тока по всему телу.
Берцы Юры летят на пол, мы спотыкаемся о них и вжимаемся в стенку. Я первая, а Юра следом, втрамбовывая меня в себя. Пока не остаётся и миллиметра между телами.
До боли. По острию ходим, глубоко дыша в губы друг другу, когда получается оторваться со стоном.
—Валь, — дикий взгляд цепляет меня на крючок, а рука начинает гулять выше по бедру, задирая кромку халата.
—М?
—Я надеюсь, это пижама? — ухмыляется, но смотрит с такой болью и ревностью, что мне страшно.
Он ревнует меня ко всему на свете, да? Совсем ко всему и к каждому столбу. От такого надо бежать, но…я сломаю себе ноги, чтобы остаться.
—Не надейся, это домашний халат, — бодаюсь в его нос своим и улыбаюсь.
—Хуевый халат, халата не вижу, — разводит полы халаты в разные стороны и пролезает пальцами под трусики, прикусывая грудь.
—Юр, нет, — мягко отталкиваю его от себя, стараясь при этом ещё и не заплакать.
Он рывком поднимает голову и хмурится, рассматривая мое явно искривленное от боли лицо. Недоуменно посматривает на меня и к губам жмется, шепча в них.
—Я не понял, ты мне в сексе отказываешь?
—У меня месячные, Юра, так что нет, извини, — отвожу лицо в сторону, но Шолохов считывает настроение и двумя пальцами за подбородок к себе притягивает. Хмурится сильнее.
—Ну то есть ты пока что не беременна. Ладно, ничего, у нас вагон возможностей и плоскостей, где можно прижиматься и трахаться, — смеётся, но мне не смешно. И Юре тоже, потому что уголки губ не поднимаются, улыбка скорее печально-вымученная.
—Да, ты правильно понимаешь, — целую его в щеку и так
