платил.
— Почему это? — спросила Эллен.
— Наверно, из-за убийства в Кэнэрси.
— Что за убийство?
— Я видел… Ужасная штука!
— Вы видели убийство?
— Нет, как убивали, я не видел. Я видел только труп перед тем, как его унесли в морг. Мы называли старика Санта-Клаусом, потому что у него была седая борода… Я помню его еще, когда был мальчишкой. — Позади них гудели и хрипели автомобильные клаксоны. — Ну, надо двигаться… Будьте здоровы, леди.
В красном вестибюле пахло омарами, креветками и коктейлем.
— Хелло, Гэс!.. Элайн, позвольте представить вам мистера и миссис Мак-Нийл… Мисс Оглторп…
Эллен пожала широкую руку курносого человека с красной шеей и маленькую, туго обтянутую перчаткой руку его жены.
— Гэс, мы еще увидимся перед уходом.
Эллен последовала за фрачными фалдами метрдотеля в конец танцевального зала. Они сели за столик у стены. Оркестр играл «Все это делают». Болдуин подпевал. Он на секунду склонился над ней, укладывая манто на спинку ее стула.
— Элайн, вы очаровательная женщина… — начал он, усевшись напротив нее. — Ужас! Я не могу понять, как это возможно.
— Что именно?
— Война. Я ни о чем другом не могу думать.
— А я могу… — Она внимательно просматривала меню.
— Вы обратили внимание на ту пару, с которой я вас познакомил?
— Да. Это тот Мак-Нийл, о котором все время пишут в газетах? Какой-то шум по поводу забастовки строительных рабочих, интербороуских бумаг…
— Это все политика. Держу пари, что он рад войне, бедный старый Гэс. Она ему поможет. Благодаря войне газеты перестанут трепать его имя. Я вам потом расскажу о нем… Кажется, вы не любите креветок? Они тут очень хороши.
— Джордж, я обожаю креветки.
— Тогда мы закажем настоящий курортный обед. Как вы на это смотрите?
Откладывая в сторону перчатки, она задела вазу с увядшими красными и желтыми розами. Дождь светлых сухих лепестков посыпался на ее руку, на перчатки, на стол. Она отряхнула лепестки.
— Велите убрать эти отвратительные розы, Джордж… Я ненавижу увядшие цветы.
Пар поднимался над мельхиоровым блюдом креветок и плавал в розовом свете абажура. Болдуин следил, как ее пальцы, розовые и тонкие, вытаскивали длинные шейки, погружали их в топленое масло и клали в рот. Она была поглощена едой. Он вздохнул.
— Элайн, я очень несчастный человек… Вот я встретил жену Мак-Нийла… В первый раз за много лет… Подумайте, когда-то я был безумно влюблен в нее, а теперь не могу даже вспомнить, как ее зовут… Смешно, не правда ли? Мои дела были ужасно плохи, когда я занялся самостоятельной практикой. Надо было торопиться, так как прошло всего два года с тех пор, как я окончил университет, а денег у меня не было ни гроша. Но я в те дни умел работать. Я решил, что если я не достану клиента, то я немедленно брошу все и опять стану клерком. Однажды я пошел прогуляться, чтобы освежить голову, и вот на Одиннадцатой авеню я увидел, как поезд налетел на молочную тележку. Это было ужасно! Я помог поднять пострадавшего и сказал себе: либо я добьюсь, чтобы ему выплатили справедливое вознаграждение, либо разорюсь окончательно. Я выиграл дело, и это привлекло ко мне внимание многих деловых людей. Так началась его и моя карьера.
— Так он был молочником? По-моему, все молочники — милейшие люди. Мой молочник — прямо душка.
— Элайн, не говорите никому то, что я вам рассказал… Я доверяю вам безусловно.
— Это очень мило с вашей стороны, Джордж… Прямо удивительно, как нынче все женщины стараются быть похожими на миссис Кэсл. Посмотрите кругом.
— Она была как дикая роза, Элайн, — свежая, розовая, чистокровная ирландка. А теперь она скучная, деловая, усталая женщина.
— А он все такой же изящный и ловкий… Так всегда бывает.
— Удивительно… Вы не знаете, каким пустым и безотрадным казался мне мир до тех пор, пока я не встретил вас. Мы с Сесили только делаем друг друга несчастными.
— Где она теперь?
— В Бар-Харбор…141 Мне везло, я имел успех, когда был молодым человеком… Мне еще нет сорока.
— Вы, наверно, любите свое дело, иначе вы не имели бы успеха.
— Ах, успех, успех… Что значит успех?
— Я бы хотела иметь хоть капельку успеха.
— Но, дорогая девочка, вы его имеете.
— О нет! Это не то, что я хочу.
— А меня мой успех не радует и не интересует. Я только и делаю, что сижу в конторе и заставляю моих молодых помощников работать. Мое будущее совершенно ясно для меня. Мне кажется, я стану торжественным, помпезным и буду предаваться разным маленьким порокам… А ведь я чувствую, что во мне есть нечто большее.
— Почему вы не займетесь политикой?
— К чему мне лезть в Вашингтон, в эту сточную канаву, когда я сижу в том месте, откуда фактически управляется страна? Как ни тошнит от Нью-Йорка, а уйти из него некуда. И это самое ужасное… Нью-Йорк — вершина мира. Нам остается только крутиться и крутиться, как белка в колесе.
Эллен смотрела на танцующих; на них были светлые летние платья, и они кружились на вощеном паркете в центре залы. В дальнем конце у стойки она увидела овальное, розовато-белое лицо Тони Хентера. Оглторпа с ним не было. Друг Стэна Херф сидел к ней спиной. Она следила за тем, как он смеялся, за его всклокоченной черной головой, посаженной несколько криво на тонкой шее. Двое мужчин, сидевших с ним, были ей незнакомы.
— На кого вы смотрите?
— Здесь несколько друзей Джоджо… Удивляюсь, как они могли попасть сюда. Здесь неподходящее для них место.
— Так всегда бывает, как только я захочу уединиться с кем-нибудь, — сказал Болдуин, криво усмехаясь.
— Мне кажется, что вы всю жизнь делаете только то, что вам хочется.
— Ах, Элайн, если бы вы только позволили мне сделать то, что мне сейчас хочется. Я хочу, чтобы вы позволили мне сделать вас счастливой. Вы, маленькая девочка, так храбро пробиваете себе дорогу в жизни. Вы полны любви, тайны и блеска… — Он запнулся, отпил большой глоток вина и продолжал, багровея: — Я чувствую себя школьником… Я начинаю терять рассудок. Элайн, я готов сделать для вас все на свете.
— Хорошо. Пока я попрошу убрать омары. По-моему, они невкусные.
— Черт!.. Может быть… Человек!.. Я был так взволнован… не замечал, что я ем…
— Закажите мне вместо них цыпленка.
— Бедное дитя, вы, наверно, умираете от голода?
— И немного зелени… Я понимаю теперь, почему вы такой хороший юрист, Джордж. Любой присяжный разрыдался бы, услышав такую страстную речь.
— А вы, Элайн?
— Джордж, пожалуйста, не спрашивайте меня.
За столом,
