до отвала, мужики решили прилечь в палатках на отдых. Швабрин успел промочить свои сапоги, и был вынужден, оставить их сушится над костром. За столом остались только мы с Нестеровым.
— А сейчас бы лежал в казарме и не знал чего делать, правда? — спросил он меня, прикладываясь на спину.
— Так бы и лежал. Может, спал или читал. Как думаете, меня не хватятся?
— Да кому ты нужен. Я решил этот вопрос. Вечером в казарму пойдёшь, а завтра полетим назад. Ан-22 убрали. Не знаю правда, когда он улетит после таких повреждений.
Мне всё-таки хотелось пообщаться с Нестеровым по поводу его прошлой жизни.
— Николаич, а почему не рассказываете про свою испытательскую карьеру? — спросил я.
— А чего про неё рассказывать? Недолгая она была, быстро выперли меня. Вот и воспоминаний нет, — сказал он, срывая травинку.
— За что выперли?
— Уверен, что тебе это интересно? Не самая лучшая страница в моей биографии.
— Конечно, интересно. Может, и я пойду по вашим стопам..., — начал говорить я, но Нестеров только громко рассмеялся.
— По моим не надо. Будь лучше меня, а у тебя это получится, — перебил он. — Я рано поступил в школу испытателей, а закончив её через два года, попал во Вьетнам. Там своя работа определённая была, тебе о ней ещё рано знать.
— И с Родиными, ну... родителями моими пересекались?
— С отцом уже нет, а вот мать довелось увидеть пару раз. Хорошая была женщина. Когда её тело увозили, я летел тем же бортом домой, поскольку моя работа в испытателях закончилась. По прилёту мне сказали писать рапорт по собственному желанию.
— На увольнение? За что?
— Там были конторские, которые курировали некоторые операции. Думаю, это ты уже должен был узнать, раз приезжал Котлов и ты с ним беседовал.
— Да, довелось пообщаться. Так, что случилось у вас?
— Всё просто — мой неуступчивый характер и неумение держать язык за зубами.
Ну, здесь я соглашусь. Рассказывает Петр Николаевич всё, не старается что-то скрыть. Находка для шпиона!
— И конторские отправили вас домой с последующим изгнанием из Центра во Владимирске? За пару неосторожных слов? — спросил я.
— Ну слов было гораздо больше. И ударов тоже, — усмехнулся он. — Этот товарищ имел очень плохой вид. Поэтому, не хочу, чтобы ты повторял мой путь. Руки надо держать в таких случаях в карманах.
Мда, в этом мы с ним похожи. Как и мне, Нестерову был дан второй шанс в инструкторах продолжить карьеру. Мне уже судьба даёт третью возможность стать, наконец-то, летчиком. Однако вопросы с трагедией семьи Родина сидят занозой.
— Значит, вы были и в день смерти Валентины Родиной... мамы моей, рядом?
— Нет, конечно. Она работала в группе химиков по линии конторы...
— Химиков? Специалистов по оружию массового поражения — этих химиков? — удивился я.
Вот это уже интересно. И тупиково, как ни крути. С такими подробностями войны во Вьетнаме ознакомиться будет почти невозможно. Валентина Родина выполняла, похоже, очень серьёзную работу.
— Да. Обстоятельства смерти или гибели я не знаю. Всех везут всегда в цинке на родину.
Тут он прав. Несколько раз приходилось сопровождать погибших товарищей с чужбины домой. Пожалуй, это самая плохая участь военного, когда тебе нужно привезти их на родину и посмотреть в глаза родных.
— А фамилия Платов вам ни о чём не говорит?
— Нет, к сожалению. Если он из конторы, то вполне, это может быть и псевдоним.
Во-во! Тогда это будет совсем тупик, если это ещё и не настоящая фамилия того пятого человека на фото в кабинете Краснова.
— Николаич, вам самому не жалко, что так у вас получилось в жизни? Не душит жаба? — спросил я, но он только посмеялся.
— Есть отличные строчки по этому поводу. Во Вьетнаме написанные , между прочим советским офицером:
«Нам состоянье риска так знакомо,
Когда у некоторых падают штаны,
А мы боялись «Шрайков» и «Фантомов»
Гораздо меньше собственной жены».
— Жизненно. Стало быть, вы только Ирину Сергеевну боитесь? — улыбнулся я.
— Верно, Родин.
Почему-то отчётливо запахло горелой резиной. Я взглянул на костёр, над которым уже пылали сапоги Швабрина. Спасти удалось только половину каждого из сапог. Нестеров уже чесал затылок в поисках идей обуви для старшего лейтенанта.
— Чего не смотрели за ними? — наехал на нас Швабрин, когда проснулся.
— Ваня, не бузи! Сам виноват. За сапогами надо было самому смотреть, — сказал Нестеров.
— Что за день такой! Сначала в лоб заехали, потом сапоги сожгли. Я как на аэродром пойду?
— Пешком Ваня пойдёшь. Как и мы, — ответил ему Валерий Алексеевич.
Здесь я понял, что нужно снова действовать творчески. Взял оставшиеся два куска резиновых сапог, нарезал из авоськи с пустыми бутылками верёвок и навязал их на ноги обалдевшего Швабрина.
— Носите на здоровье, — сказал я, чем рассмешил инструкторов. Даже Швабрин улыбнулся от увиденного.
— Родин, пошёл на хрен со своим здоровьем.
— Смотрится очень неплохо, между прочим, — сказал Новиков и продолжил закатываться со смеху.
На следующий день нас ожидал перелёт в обратную сторону. Нас долго не хотел пускать в самолёт командир полка Бормутов. Ему предстояло зачитывать нам постановку, но уставшее состояние Швабрина и почти двое суток отсутствия очень сильно раздосадовали полковника. Он всё грозился отправить наш квартет наземным транспортом.
— Товарищ полковник, ну у него даже документов с собой нет. Как он поедет? Патруль остановит и под арест, — уговаривал Нестеров, пока я стоял у дальней стены кабинета.
— Командир, ну это ж Швабрин. Тот самый, что..., — продолжил уговаривать Новиков Бормутова.
Валентинович показывал в сторону старшего лейтенанта, который стоял с изрядно опухшим лицом.
— Вы чего меня обхаживаете? Знаю, кто он такой и что? Перед законом все равны, — сказал полковник, закуривая папиросу «Казбека».
— Товарищ полковник, а если... ну просто так? — предложил Швабрин.
— Что значит, просто так? Старлей ты чего мне тут предлагаешь? — взревел Бормутов. — Его пляски в лаптях весь город видел. Танцор диско, египетская мать их... за ногу! Правильно про вашу третью «пьющую» говорят.
После этого всплеска эмоций воцарилась тишина. Комполка смотрел на нас четверых, производя какие-то вычисления в голове.
— А что говорят, товарищ командир? — спросил Новиков.
— Много чего, но все
