иконопочитания. Император отказался от подписания исповедания, отложив это дело до времени после коронации. Патриарх согласился на это, но чрез два дня после коронации снова потребовал от императора подписи под исповеданием; император еще раз отказывается исполнить требуемое[186]. Лев конечно не хотел связывать себя наперед никакими клятвами по вопросам веры, потому что не знал, как пойдут дела на будущее время, а это уже предвещало новые споры из-за икон.
В руководителя по вопросам веры Лев, без сомнения, по указанию иконоборцев, выбрал чтеца Иоанна Грамматика (в последствии патриарха), человека ученого, но противника православных. Император приказал ему собрать изречения св. отцов касательно икон[187]. Понятно, что Иоанн Грамматик, выполняя царское повеление, поставил дело так, что иконоборство выходило правым, а иконопочитание противозаконным. Какое впечатление произвело на императора сочинение Иоанна, неизвестно. Вероятно, неблагоприятное для православных, но во всяком случае это ни в чем определенно не выразилось. Тогда партия иконоборческая находит другой случай, чтобы побудить императора к преследованию православных. Именно, в одно из богослужений они обратили внимание императора на следующее прочтенное из пророка Исаии место: «кому уподобисте Господа и коему подобию уподобисте Его? еда образ сотвори древоделатель или златарь слияв злато позлати его? или подобием сотвори его»? (Иса. 40, 19). Иконоборцы указывали императору на эти слова, как на глас Божий, призывающий его поднять свою руку на идолопоклонников, т. е. на иконопочитателей[188]. С этих пор император вовлекается в споры иконоборческие и вовлекает в них церковь. Прежде всего император принимает на себя задачу посредника между двумя сторонами, хочет добиться каких-либо уступок со стороны православных и тем удовольствовать иконоборцев. Он призывает к себе патриарха Никифора, ведет с ним беседу об иконах. Умалчивая о своих личных воззрениях на иконы, император указывал патриарху на нерасположение к иконам со стороны народа. Он говорил: народ нападает на иконопочитание, он смотрит на оное как на причину общественных несчастий и поражений, какие государство потерпело от народов неверных. Говоря так, император был прав только в отношении к одному войску, пропитанному иконоборчеством, но не больше того. На первый раз император потребовал от патриарха немногого: принимая во внимание нерасположение будто бы народа к иконам, он просил у патриарха позволение уничтожить те иконы, которые были поставлены на местах невысоких, т. е. такие, которым народ мог выразить свое почитание чрез лобзание и прочее. Но патриарх не соглашался на это. Он понимал, что если уступит в одном, придется уступить и во многом другом. Тогда император, вероятно наперед наставленный иконоборцами, потребовал от патриарха ясного и пряного доказательства из священного писания в пользу иконопочитания. Этим конечно хотели поставить патриарха в затруднение, так как из Писания в пользу иконопочитания можно извлекать доказательства только косвенные. Однако же патриарх не потерялся. Он заметил императору, что кроме Писания источником вероучения служит священное предание: есть многое, говорил он, что мы считаем достойным уважения и священным, о чем однако же Писание прямо не говорит. Патриарх утверждал, что почитание икон есть тоже, что и почитание креста и книги Евангелия. «Евангелие всеми почитается и однако же, сказал патриарх, об этом ничего не говорится в писании»[189]. Нужно помнить, что иконоборцы, отвергая почитание икон, в тоже время не отвергали почитания креста и Евангелия. Дело на первый раз кончилось ничем.
Новое возбуждение спорам иконоборцев с иконопочитателями дается следующим событием. Солдаты, рьяные враги икон, неудерживаемые в своей ненависти к иконопочитателям императором, позволили себе дерзкий поступок: они произвели нападение на великолепную икону Спасителя, поставленную над Халкийскими воротами императрицей Ириной на место другой такой-же иконы, низвергнутой по приказанию Льва Исаврянина. Император воспользовался этим случаем, чтобы совсем снять эту икону под благовидным предлогом удалить ее от надругательства солдат. Патриарх смотрел на этот случай, как на знамение, которое давало знать об опасности, грозящей вере. Он собрал ночью в своей патриаршей палате великое множество епископов и архимандритов, до 270 лиц, и советовался с ними, что предпринять для отклонения опасности, и совокупно с ними молил Бога оказать заступление церкви. Император, услышав об этом, обеспокоился: для нечистой совести все кажется подозрительным. С рассветом император отправил от себя к патриарху посла, чрез которого и выразил ему не удовольствие на образ его действий. Затем потребован был патриарх во дворец для личных объяснений с императором. Никифор повиновался; весь ночной собор также последовал за ним. Спутники Никифора остались пред вратами дворца. Император встретил патриарха гневно, осыпал его упреками за то, что он противится его намерению водворить мир в церкви. Он указывал патриарху, как на общественное зло, что не малая часть народа из-за икон отделяется от церкви, считая иконопочитание противным Писанию. Патриарх с своей стороны объявил, что хотя он говорит с самим императором, однако же должен сказать, что если кто из духовенства держится иконоборчества, то с таким он не может иметь церковного общения. И в доказательство того, что большинство духовенства держится почитания икон, патриарх сию же минуту считал возможным привести множество свидетелей, на что и просил позволения у императора. Когда император согласился на это, Никифор призвал пред лице Льва весь сонм епископов и монахов, находившихся у ворот дворца[190]. Видя такое собрание иконопочитателей, Лев Армянин заявил пред ними о своих толерантных отношениях к иконоборству и заметил, что предшественники погрешили в вере, когда поощряли иконопочитание. Для разрешения спорного вопроса император требовал, чтобы иконопочитатели устроили состязание с иконоборцами. Но от этого отказались иконопочитатели, зная наперед, что из подобных словопрений мало полезного выйдет для церкви. В особенности с большою ревностью и силою состязался в споре с императором знаменитый студийский архимандрит св. Феодор Студит, муж ученый н неутомимый поборник православия. Он доказывал императору, что это не его, императорово, дело вмешиваться в дела церкви: о церкви и церковных догматах должна судить сама церковь. «Император, говорил он, внемли тому, что Апостол Павел говорит тебе о церковном благочинии, и узнав, что царю не следует ставить себя судиею и решителен в церковных делах, последуй и сам апостольским правилам. Апостол говорит: положи Бог в церкви первее Апостолов, второе пророков, третие учителей (1 Кор, 12, 28), и вот те, которые устраивают и исследуют дела веры по воле Божией, а не цари; ибо Апостол не упомянул, что царь распоряжается делами церкви». Нужно было иметь много смелости, чтобы говорить таким языком с византийским императором. Император на это мог сказать только: разве по-твоему я изгнан из церкви? Феодор отвечал: я не свои слова говорю, я говорю
