А этот мир он нашёл после долгих блужданий по пропосам финитума. Сколько он их прошёл, двадцать, тридцать? Уже и не вспомнить. Чуждые материализованные мечты, странные миры, помешанные на клерикализме, милитаризме, абстракционизме, синдроме поиска глубинного смысла… Десятки чужих фантазий разной степени бредовости. Когда он попал сюда, он сразу понял, что это его личный пропос, его материализованная мечта о мире и покое.
Сколько ему лет? Невозможно понять. Может, он — первоклашка Витенька, чистенький и опрятный, а, может — старшеклассник Витька, отличник и активист, которого учителя родной школы «ведут на медаль». Или подающий большие надежды студент Холодов, приехавший в родной городишко на каникулы. А время какое сейчас? На родные девяностые из детства не похоже: слишком всё благополучно и спокойно. Какие-то идеализированные семидесятые: для кого-то эпоха застоя, а для кого-то — период подлинной стабильности.
Вот он уже в родном дворе, по нынешним меркам пустынном, не забитым кредитным автохламом всех марок. Знакомый подъезд с деревянной дверью, на которой чья-то хулиганистая рука выцарапала «Витька + Маринка = любовь до гроба». Он увидел в окне бабушку, живую и здоровую. Пока молодые родители на работе, старушка хлопочет на кухне: стряпает пирог с капустой, чтобы покормить пришедшего из школы голодного внука Витеньку, единственного и поэтому балованного. Сильно сжало сердце, и Холодов понял, что он не сможет сейчас подняться на второй этаж, позвонить в дверь и обнять бабушку: не выдержит эмоциональной нагрузки. Он сделает это позже, ведь впереди у него целая вечность.
Обогнув родной дом, Виктор прошёл по тропинке к частному сектору. Дорожка вывела его на берег Шума. Он знал куда идти: нужно дойти до старой ивы, наклонившейся к воде, в дупле которой старшие парни прятали запретные сигареты, и возле которой они с Маринкой когда-то дали клятву в вечной, нет, не любви, а дружбе. О любви тогда он, бойкий с парнями и косноязычный с девушками, не решился бы сказать.
Там, за памятной ивой, возле подвесного моста, у которого поломана доска посередине, есть маленький домик. Когда-то там жила прабабушка Виктора, которую он не помнил. Она давно умерла, и родители использовали домик как дачу. Там был приличный огород, где они сажали картошку всей семьёй, и несколько яблонь с очень вкусными яблоками. Домик и сейчас стоял там: покосившаяся избушка с дверью, обитой облупившимся дерматином. Виктор открыл скрипучую калитку и по-хозяйски вошёл во двор. Клубника уже поспела, и он сорвал на ходу несколько ягод. Когда-то в школе пятиклассник Витя умничал, доказывая, что «Виктория» — это не клубника, а садовая земляника.
Ключ, как всегда, лежал на своём месте, под крыльцом, а в избушке привычно пахло травами, валенками и выпечкой. Видимо, запах въелся в стены навсегда. Войдя в комнату, Холодов огляделся и заметил несколько чужеродных предметов, которых не могло быть в той, «настоящей» избушке. Вдоль стены расположился высокий стеллаж с книгами: русская и зарубежная классика, справочники по матанализу, дифурам и общей физике… Целую полку занимал многотомник «Теоретическая и прикладная мемористика», которого не существовало ни в Витином детстве, ни в юности. А на стареньком неустойчивом трёхногом столе, покрытом скатертью с бахромой, лежал чужеродным телом новенький ноутбук.
Виктор устал общаться, устал от толкотни, от людей и от собственной бестолковой жизни. Подавал надежды в школе, отличник, гордость родителей, в институте — победитель сначала студенческих олимпиад, потом — участник научных конференций, споривший на равных с преподавателями. А затем — оступившийся, вставший на скользкую дорожку университетский доцент, уставший в первую очередь от себя, злой на весь белый свет.
Холодов всегда был общительным и обаятельным, но ненавидел общение. У него не было близких друзей, и всю свою сознательную жизнь он прожил одиноким волком. Общаться ему приходилось по необходимости; это получалось, но он этого терпеть не мог. Будь его воля, он бы заперся с книгами и не выходил бы сутками во внешний мир, витая в облаках теоретической мемористики. Кто знает, будь другие времена, он, быть может, и не связался бы с жуликами, таскающими из мемориума несуществующие документы, а был бы если не учёным с мировым именем, то забавным странноватым сумасшедшим гением. Теперь его личный пропос давал ему такую возможность.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
У него осталось одно-единственное желание: никогда не возвращаться отсюда в реальный мир. Может, мироздание сжалится и, используя какие-то свои законы, оставит его здесь? Он будет много работать: разработает какую-нибудь теорию, например, связывающую континуум, мемориум и потенциариум воедино. Ведь есть же взаимосвязь между энергией, информацией и вероятностью. А повезёт, так он теоретически выведет ещё какой-нибудь «чегониум»: у материи ведь бесконечное количество свойств, ибо она сама бесконечна. Она не только движется и отражается, не только может и хочет, но и чего-то ещё делает. Возможно, у неё бесконечное количество «чегониумов», и над этим следует поработать.
А утрами он будет рано вставать, спускаться к реке, купаться, а потом выполнять какую-нибудь грубую физическую работу: полоть грядки, колоть дрова, чтобы затопить старенькую баньку, стоящую в конце огорода. Он будет навещать родителей и бабушек-дедушек, а, может, иногда, редко-редко встречаться со школьными друзьями, если захочется. Но сейчас он настолько вымотан жизнью, что ему никого не хочется видеть, а хочется только одного: умиротворения и покоя.
Когда-то он, дурачок, спорил с учительницей литературы, грубо высмеивая булгаковского Мастера. Мол, как может писатель — знаток душ человеческих — в такое сложное время желать покоя, да ещё и с бабой! Виктор в силу юности и живости характера считал, что место писателя, тем более гениального — не где-то в уединении, а среди народа, в гуще страстей и событий. Только там настоящий мастер сможет понять людей и творить шедевры. Но теперь он сам в роли Мастера: финитум предоставил ему покой, только без Маргариты.
Виктор прилёг на ободранный топчан в углу, укрылся рваным полушубком, уютно свернулся клубочком и забылся крепким, как в детстве, сном.
