покинул меня, скрывшись в коридоре, который вел в будуар «мадам». Оставшись один, я принялся расхаживать взад-вперед по гостиной, рассеянно разглядывая дорогую отделку, множество роскошных безделушек и изящных украшений, большинство из которых я подарил жене в первые несколько месяцев после нашей свадьбы. Вскоре до меня донеслись громкие истерические рыдания, сопровождаемые шумом торопливых шагов и шуршанием дамских юбок. Некоторое время спустя появился доктор с сардонической усмешкой на лице.
– Вы были правы! – сказал он, отвечая на мой вопросительный взгляд. – Истерика, сырые кружевные платочки, одеколон и притворные обмороки. Отличный спектакль! Я заверил благородную леди, что заражения можно не опасаться, поскольку по моему приказу все будет самым тщательным образом продезинфицировано. А теперь я пойду. Да, кстати, графиня просит вас подождать несколько минут: у нее для вас какое-то сообщение, она вас надолго не задержит. Я бы посоветовал вам как можно скорее вернуться в гостиницу и выпить хорошего вина. A rivederci! Если могу быть вам чем-то полезен – в любое время к вашим услугам, только дайте знать.
Он сердечно пожал мне руку и удалился. Через минуту входная дверь со стуком захлопнулась. Я вновь принялся устало расхаживать взад и вперед, погруженный в печальные размышления, и не расслышал осторожных шагов по ковру за своей спиной, поэтому, круто развернувшись, к своему изумлению, обнаружил прямо перед собой старика Джакомо. Тот протянул мне записку на серебряном подносе, при этом буквально испепеляя меня настолько пытливым взором, что по моей спине пробежал мороз.
– Итак, ангелочек покинул нас! – проговорил дворецкий тонким, срывающимся голосом. – Не стало малышки! Да, жаль, очень жаль! Но мой господин не умер – о нет! Я не выжил пока еще из ума, чтобы в это поверить.
Не обращая внимания на бессвязную речь старика, я пробежал глазами изящно выведенные карандашные строки в послании, которое Нина передала мне через него.
«Я убита горем! – гласила записка. – Не будете ли вы так любезны сообщить синьору Феррари о моей ужасной утрате? Буду вам чрезвычайно признательна».
Я оторвал взгляд от надушенного листка и посмотрел на морщинистое лицо дворецкого. Смотреть пришлось сверху вниз, потому что Джакомо был невысокого роста и сильно сутулился. Что-то в моем поведении, очевидно, зацепило его внимание, потому что старик сложил руки и принялся бормотать что-то неразборчивое.
– Передайте своей госпоже, – произнес я скрипучим голосом, медленно растягивая слова, – что я сделаю так, как она пожелает. Что она всецело может располагать мной. Вы понимаете?
– Да, да! Мне все ясно! – залепетал Джакомо. – Мой хозяин никогда не считал меня глупым… Я всегда его понимал…
– Знаете что, дружище, – заметил я намеренно язвительным и холодным тоном, – я уже чересчур наслышан о вашем хозяине. Эта тема меня утомляет! Ваш господин, будь он жив, пожалуй, заподозрил бы, что у вас начинается старческое слабоумие! А теперь прошу вас, ступайте и передайте графине мое сообщение.
Лицо старика побледнело, губы затряслись; он попытался выпрямить старческую согбенную спину, чтобы продемонстрировать хоть какое-то человеческое достоинство, и ответил:
– Ваше сиятельство, мой господин никогда так со мной не заговорил бы – никогда, никогда! – На этом задор старика угас, лицо его грустно вытянулось. – Хотя все правильно… Я дурак… обознался… ошибся, да еще как… нет между вами ни капли сходства!
Немного помолчав, он смиренно прибавил:
– Я передам ваше сообщение, ваше сиятельство, – и, ссутулившись еще сильнее обычного, вышел вон.
Как только он скрылся из вида, у меня защемило сердце, ведь бедный старик не заслужил подобного обращения; с другой стороны, чутье мне подсказывало, что иначе действовать было нельзя. Он так пристально и неустанно следил за мной глазами, с такой очевидной робостью приближался ко мне, так странно вздрагивал всякий раз, когда я к нему обращался, – все это были серьезные предостерегающие сигналы, что с этим преданным слугой нужно держать ухо востро. Если бы по какой-то непредвиденной случайности он узнал и выдал меня, то провалил бы все мои планы. Я взял шляпу и вышел из дома. Пересекая верхнюю террасу, я заметил маленький круглый предмет, лежащий в траве, – это был мячик Стеллы, который она обычно бросала Уайсу и который тот радостно ловил и приносил ей в зубах. Я с нежностью поднял брошенную игрушку, спрятал в карман – и, еще раз подняв глаза на темное окно детской, послал прощальный поцелуй моей дорогой малышке, которая спала теперь вечным сном. А затем, из последних сил унимая обуревавшие меня чувства, поспешил уйти прочь. По дороге в гостиницу я зашел на телеграф и отправил известие в Рим для Гвидо Феррари о смерти Стеллы. Я подумал, что он будет удивлен, но уж точно не опечалится – бедная девочка всегда была для него как кость в горле. Любопытно: примчится ли он обратно в Неаполь, чтобы утешить бездетную вдову? Да уж, только не он! Феррари прекрасно знал, что она не очень-то нуждается в утешениях, а смерть крошки Стеллы воспримет примерно так же, как и мою, – скорее увидит в ней благословение, а не утрату. Вернувшись в апартаменты, я предупредил Винченцо, что меня нет ни для кого, что я сегодня не принимаю, и остаток дня провел в абсолютном одиночестве. Мне было о чем поразмыслить. Итак, порвалась последняя тончайшая нить, которая еще как-то связывала меня с женой, исчезло единственное незапятнанное звено в длинной цепи лжи и обмана – наш ребенок. Опечалило меня это или скорее обрадовало? Я в сотый раз задавал себе этот вопрос и в итоге был вынужден признать правду, хотя и не без внутреннего содрогания. Я был рад – да, рад! Доволен, что моя родная дочь умерла! Возможно, вы сочтете мое отношение бесчеловечным? Но почему? Ее ожидала несчастная жизнь, но зато теперь она была счастлива! Трагедия в жизнях родителей отныне могла разыграться, не отравив и не омрачив ее детские годы; она была выше всех наших проблем, и я не мог не радоваться, осознавая это. Потому что я был абсолютно непреклонен: если бы моя маленькая Стелла выжила, даже ради нее я не отступил бы от своего плана возмездия – для меня не осталось в мире ничего более ценного, чем необходимость восстановить мое самоуважение и поруганную честь. Мне известно, что в Англии такими делами занимается суд по бракоразводным делам. Адвокатам платят баснословные гонорары, а имена виноватых и невиновных мелькают в скандальных колонках бульварной лондонской прессы. Возможно, это отличный метод, не спорю; но он не возвышает человека в его собственных глазах и уж точно не очень помогает восстановить утраченное достоинство. У этого способа
