…В те годы патрульные гибли часто. Часто и много. Дороги остались единственными артериями, питающими распадающийся организм цивилизации и за дороги шла ожесточённая борьба. Командование предпочитало терять населённые пункты, но сохранять дороги. Бесчеловечная в общем-то практика. Ведь, если нет людей, зачем держаться за дороги? Но кто тогда вспоминал об этом? Смерть стала привычной, она методично собирала свой кровавый урожай, а людям нужна была цель, чтобы продолжать борьбу. До тех пор, пока не появились деструкторы материи, человечество гарантированно загибалось. Годом раньше, годом позже, люди бы исчезли. Навсегда. Деструкторы обеспечили хрупкий паритет, причём цивилизация навсегда потеряла большую часть природы. Или окружающей среды. Кому как нравится.
…До них метаморфоз докатился к середине лета. 12 июля, в пять пятнадцать утра, если быть точным. За неделю до этого от центрального командования поступило предупреждение о незначительном усилении биоактивности на всём протяжении дороги 571, дробь 1 регионального значения. Региональное управление незамедлительно повысило код опасности до «оранжевого» и приказало усилить патрули. Теперь на дежурство отправлялась небольшая колонна: два бронированных огнемётных грузовика и мобильная платформа. Мобильная платформа или штурмовая машина. Огромная сочленённая дура, этакий многоколесный автомагистральный бронепоезд, ощетинившийся излучателями, турельными огнемётами и многоствольными крупнокалиберными пулемётами, стреляющими термитными пулями. Она была похожа на стальную многоножку и могла двигаться только вперёд или назад. Поэтому водительских кабин у неё было две. Синхронизацию заднего хода в боевых условиях обеспечивал бортовой вычислитель и второй водитель. И называлась она соответственно: «Mammut». «Мамонт», «Мастодонт». Серёга Тропинин, оператор-огнемётчик и самодеятельный художник по-совместительству, вывел на стальных боках «Mammuta» большими корявыми буквами грозную надпись «Громобой». Намалевал, стащив для этого незаметно от завхоза ведро белой краски и особо ценную кисть, над которой завхоз чах скупым рыцарем, хранил как зеницу ока и не уберёг-таки от шаловливо-прилипчивых серёгиных ручек. Не уберёг, однако не обиделся, не затаил зла, и не побежал с жалобой к начальству на самовольство личного состава. Вздохнул только тяжело и выматерился, забористо и многосложно, как умеет материться истинно русский человек, но не с остервенением душевным и злобой, а по-домашнему, с невольным восхищением. Как будто на родного дитятю осерчал, мат с языка сорвал, и тут же устыдился собственной несдержанности. Устыдился и простил по-свойственному, по-отцовски. Серёга потом притащил завхозу десятилитровый бочонок медицинского спирта мириться. Притащил и покаялся. Но завхоз-то на него обиды совсем не держал.
А бочонок взял. Молча.
Зоной их ответственности был отрезок дороги от охраняемого городка до первого стационарного блокпоста. Блокпостом это сооружение называлось по-привычке, в действительности же оно представляло собой небольшую хорошо укреплённую крепость с гарнизоном численностью в тридцать-сорок человек. Такие блокпосты возводились через каждые пять километров дороги, деля магистраль на патрулируемые участки. Каждый участок, был разделён на опорные секции по два с половиной километра. Точкой разделения служил следящий пост закрепления, находящийся в центре участка. Блокпост контролировал свой участок дороги справа и дополнительно секцию слева от себя. В то время только федеральные трассы на всем своём протяжение прикрывались стационарными силовыми генераторами, остальные дороги считались менее значимыми и защищались энергосетями. Энергосеть отлично сдерживала локальные трансмутации, но взрывной метаморфоз рвал сети в клочья. Их дорога априори не считалась стратегически важным объектом, поэтому у них, в случае масштабного прорыва, не было никакого шанса выжить. Мобильная платформа была их последней линией обороны. Если не считать обещанной регионалами помощи.
Он слышал много слов. Верных, правильных слов. О несгибаемой воле, и сильных духом героях, о трагических ошибках и вынужденных жертвах, массово возложенных на алтарь прогресса, обильно окропленный кровью поколений, о страданиях матерей, потерявших детей, и скупых слезах мужчин, вспоминающих о погибших товарищах, не доживших до светлого мига победы. Это были слова правды, горькой как хина, слова покаяния, слова веры и слова надежды. Это были водопады слов и потоки речей, мутные водопады и грязные потоки, потому что не содержалось в них ни грана истины, той истины, которую он с пронзительной ясностью осознал двенадцатого июля в пять пятьдесят три утра на тридцать девятом километре автомобильной дороги регионального значения за номером 571, дробь 1. — Смерти больше нет. Мы все давно уже мертвы, — прохрипел ему на ухо Серега Тропинин, прежде чем захлебнулся вязкой иссине-черной сукровицей, выплеснувшейся у него изо рта и забился в предсмертной конвульсии, скребя скрюченными пальцами по ребристой прорезиненной палубе штурмовой платформы. — Смерти больше нет, — повторял он среди воя и всхлипов поражённых метаморфозом тел, дёргающихся и извивающихся от невыносимой боли. — Смерти больше нет, — заклинал он себя, выковыривая обожжёнными ладонями из медицинской сумки шприц с антидотом, чувствуя как его тело начинает изменяться под действием метатоксина в различных агрегатных состояниях, распылённого, щедро разлитого вокруг и выброшенного в виде спор и пыльцы. — Смерти больше нет, — твердил он упрямо, поднимая сводимые судорогой руки, с мистическим ужасом глядя на длинную тонкую иглу, которую он был обязан вогнать себе в сердце, если желал остаться по эту сторону небытия. — Смерти больше нет, — шептали его губы, когда он выжигал огнемётом прыгающую, ползающую и скачущую вокруг него мерзость, в которую превратились его бывшие сослуживцы, теперь навечно бывшие. — Мы все давно мертвы! — заклинал он, наматывая бинты на обожжённые метатоксином руки. — Смерти больше нет! — убеждал он себя, следя воспалёнными глазами за тем, как приближаются, рыча двигателями приземистые самоходные огнемёты 1 роты 502 тяжёлого танкового батальона, приближаются и обходят «Мамонта». Прижимаясь к обочине, самоходки неторопливо ползли мимо, разворачивая на ходу башни, выплёвывали из приплюснутых стволов ало-жёлтые струи напалма. Серые, покрытые «циммеритом» боевые машины проходили перед ним и он читал нанесенные на броню опознавательные знаки «1-рт 502 ТТБ» и бортовые номера самоходок: цифры были набиты по трафарету жёлтой краской и обведены красной. Последняя самоходка, дёрнувшись, остановилась. С неё спрыгнул медик. Пригнувшись, он побежал к «Мамонту», прижимая к боку сумку с красным крестом. Снова дёрнувшись, самоходка тронулась с места. Медик проворно взобрался по лесенке на палубу. Он встретил врача стоя, опираясь локтями на развёрнутый поперек огнемёт… Медик спросил: «Живые остались?» «Не знаю!» — ответил он и отрицательно мотнул головой. «Ищи сам!» — крикнул он в ухо врачу, притягивая его к себе за переброшенный через плечо ремень сумки. «А я подожду тебя тут» — пробормотал он вслед идущему скорым шагом вдоль платформы медику и сел на палубу, прислоняясь спиной к турели. — «Устал я, брат, сильно», — участливо объяснил он жаркому летнему полдню и прикрыл опухшими веками глаза. — «Посижу, отдохну».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
