себя за то, что повелась.
– Короче, во всем виноваты фильмы. И романы.
– И песни! На самом деле твой папа тоже виноват.
– Не стану спорить.
Я мотнула головой:
– Да и вообще, если подумать, это дурацкая идея – любовь с первого взгляда.
Расселл покосился на меня. Хотел было что-то сказать, но передумал.
– Ты так считаешь?
– Ну, не бывает же «дружбы с первого взгляда», да? Все понимают: нужно время, чтобы узнать человека. Нужно потусоваться вместе, посидеть за столом, поговорить, поучаствовать в приключениях…
– Вместе отправиться в дорогу.
Я глянула на Расселла и улыбнулась:
– Совершенно верно.
Некоторое время мы ехали молча, будто обдумывая то, о чем только что говорили.
– Короче, – сказала я, когда мы миновали знак, что через три мили будет площадка для отдыха, а потом еще тридцать миль ни одной. – Я решила завязать с любовными фильмами. По крайней мере, на какое-то время.
Расселл покачал головой.
– Мне кажется, мюзиклы даже хуже, потому что в мюзикле люди, влюбившись, немедленно начинают петь. В смысле, думают, как бы взять ноту повыше.
– И, полагаю, мюзиклов про несостоявшиеся отношения не так-то много.
– Да ну? – он удивленно посмотрел на меня. – Ой, прости… я забыл, что ты, типа, видела только один мюзикл.
– Три! Как минимум. Кажется. Так ты хочешь сказать, я не права? И куча мюзиклов о расставании получают… разные там награды?
– «Тони», – терпеливо пояснил Расселл. – Да, такие мюзиклы есть. «Последние пять лет» как раз о разваливающихся отношениях. «Шесть» уж точно. «Мы едем, едем, едем». «Страсть». Почти все у Сондхайма, если подумать. А если углубиться в историю, то «Плавучий театр», «Карусель»…
– Так, тебе придется написать мне список. Чтобы я понимала, о чем речь.
– Но в целом ты права: почти все мюзиклы о любви и обычно со счастливым концом. Как правило, у персонажей все складывается. Видимо, у меня из-за этого тоже создалось превратное представление…
Он умолк, и я поняла, что он что-то обдумывает, но пока не хочет говорить вслух. А еще я знала, что, если на него не нажимать, он сам мне все скажет, когда созреет.
Тогда я стала просто смотреть в окно. Указателей и рекламных щитов становилось все меньше, а еще мы явно въехали в настоящую пустыню. Чему вроде бы удивляться – я же прекрасно знала, где находится Лас-Вегас. Но одно дело знать, а другое – смотреть на эти просторы. Пустыня тянулась с обеих сторон от машины, насколько хватало глаз.
– На самом деле в этом и была недоработка моего мюзикла, – наконец произнес Расселл. – Он начинался как история любви. Такая, ну… автобиографическая. Но потом история любви, в которой я как бы участвовал, развалилась. Изменился и сюжет – и в результате все пошло насмарку. Нужно было, наверное, просто начать все сначала. А я стал косить под этакого Франкенштейна.
– Ты имеешь в виду чудовище Франкенштейна?
– Нет, потому что я сам оказался в роли сумасшедшего ученого, который пытается соединить то, что соединить нельзя, и вдохнуть жизнь в труп. Так что в кои-то веки именно Франкенштейна.
– Кстати, хорошая мысль: мюзикл по «Франкенштейну».
– Есть такой. Хотя его ставили только в лондонском Вест-Энде. Там отличные арии.
– Надеюсь, одна из них называется «Мужик со свинцовой башкой».
– Увы. Где ты была, когда они его сочиняли?
– Ладно, добавляю к списку «Франкенштейна» – в смысле, мюзикл!
Расселл улыбнулся, но улыбка была недолговечной. Я видела, как она гаснет у него на лице.
– Наверное, не нужно было отправлять именно этот мюзикл в университет. Я и сам знал, что там есть недоработки. Мог послать какую-то другую вещь, более вычищенную. Но слишком все было свежо, объективно не взглянешь…
– Эти отношения, на которых основан мюзикл… – сказала я, подсовывая под себя ногу, чтобы сесть по-турецки; надо признать, это сиденье нравилось мне чем дальше, тем больше. – Они были – с Оливией?
Расселл удивленно покосился на меня:
– Чего?
– Ну, Монтана… что-то такое упомянула.
– Любят мои сводные сплетничать.
– В подробности она не вдавалась, – поспешила добавить я. – Просто сказала, что все кончилось… некрасиво.
– Да. – Он вздохнул и снова вцепился в руль.
– Прости… ты не обязан…
– Нет. Все… все нормально. – Он вдохнул, выдохнул. – Дай мне секундочку.
Я кивнула, снова посмотрела в окно и через четыре рекламных щита услышала, как Расселл резко втянул воздух – так делают, прежде чем прыгнуть в воду или выстрелить.
– Короче, ее звали Оливия – это ты уже знаешь. Мы были вместе семь месяцев.
– А. – Я задумалась: мне очень хотелось задать вопрос, но страшно было услышать ответ. А что, если они расстались только на прошлой неделе? И все его поступки – лишь попытка отомстить? При этой мысли сердце у меня упало, но я набрала в грудь побольше воздуха и все-таки решилась: – А давно?.. В смысле, когда вы расстались?
– В октябре, – сказал Расселл, и я почувствовала несказанное облегчение. – Все, э-э… кончилось очень плохо.
Я кивнула. Монтана говорила что-то подобное, и теперь, глядя, как напряглись у Расселла плечи и как он хмурится, я пожалела, что не расспросила ее об этом.
– Я думал, что у нас все хорошо. А потом… оказалось, что она сливает информацию про папу в «ДитМуа».
– Она… что?
Он хмыкнул:
– Вот именно.
Я вдруг вспомнила его реакцию, когда я заговорила про «ДитМуа». Не говоря уже о том, что сама я постоянно туда заглядывала, когда мне делалось скучно или тоскливо, – чтобы ради развлечения покопаться в чужих жизнях, даже не думая, что кому-то это может причинить боль, даже не думая, правду там говорят или нет.
– Это было как раз тогда, когда папа с Хлоей решили расстаться. Я, разумеется, обсуждал это с Оливией – она же была моей девушкой, я и подумать не мог, что не стоит.
Я шумно вдохнула:
– Ужас какой. Расселл. Какая гадость.
– Хуже всего было то, что я знал: Хлоя с отцом не хотят никуда торопиться, понимаешь? А тут все выплыло на публику, вызвали Си-Ди и Бронвин… и все из-за меня.
– Не из-за тебя, – поправила я. – Ты же сам ничего не сливал на мутный сайт со сплетнями.
Он вздохнул:
– Тем не менее. Понятное дело, после этого мы расстались.
– Она просто ужасно поступила, – сказала я, чувствуя, как от ярости сводит живот.
– Да, некрасиво. – Он перестроился, хотя в этом не было необходимости – видимо, просто хотел чем-то себя занять. – Ну, и после этого в моем мюзикле, который изначально был про любовь, во втором действии все вдруг поменялось. Нужно было, наверное, вообще его выкинуть, но…
– А как он называется?
– «Кристальная ложь».
Я, не удержавшись, скривилась, Расселл захохотал:
– Да, я знаю. Папа тоже уговаривал меня поменять название. Я мог бы уже из этого сделать вывод, что все там не слава богу.
Я посмотрела на Расселла, гадая, чувствует ли он себя так же, как я вчера, когда рассказала ему про Джиллиан: будто сбросил с плеч что-то тяжелое.
– Спасибо, что рассказал.
– А с тобой… бывало что-то подобное?
– Ну, неделю назад я застукала Диди, которая пыталась продать мои личные данные… – Я пыталась пошутить, но Расселл как-то бледно улыбнулся, и я поняла, что шутка не удалась. – Прости.
– Я не об этом.
– Я понимаю.
– Я имел в виду… – Он посмотрел на меня. – Тебе когда-нибудь разбивали сердце?
Я покачала головой, внезапно устыдившись своей неопытности. Расселл посвятил своей бывшей девушке целый проникновенный – правда, похоже, не слишком удачный – мюзикл. А что до моих чувств по поводу моих очень недолговечных поклонников, там и на джингл[10] бы не хватило.
– Нет. Но у меня вообще никогда не было серьезных отношений. Ну, мне так кажется, – медленно проговорила я. – Я слишком долго ждала встречи с «тем самым», как в фильме. Много чего упустила.
«Ты признаешь то, о чем мы тебе сто лет твердили?» – фыркнула Диди.
«Наконец-то до нее дошло», – прибавила Кэти.
– Ну, или сердце тебе разбили гораздо раньше.
Я озадаченно посмотрела на Расселла, он пожал плечами:
– Сердце не всегда разбивается от любви.
Так между нами замаячил призрак Джиллиан.
