в этой просьбе было больше доверия, чем я ожидала.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Мы поедем. И я подберу платье. Не для бала. Для вас.
Он слегка кивнул, и в тени его усталой улыбки промелькнуло что-то тронувшее меня глубже, чем я готова была признать.
Глава 40
Утро началось с удивления. Когда я вошла в столовую, намереваясь позавтракать в одиночестве, перед глазами предстала неожиданная картина: лорд Сеймур уже сидел за столом, одетый в темно-серый костюм, с аккуратно повязанным платком на шее, и с чашкой чая в руке. Он поднял глаза и с лёгкой улыбкой кивнул.
— Доброе утро, леди Сеймур. Позвольте мне наконец составить вам компанию.
— Николас… — только и прошептала я, торопливо подойдя ближе. — Вы… вы спустились сами?
— Немного усилий и твердая решимость, — ответил он, — а также ваш отвар и ваш взгляд, который не оставляет пространства для лености.
Я уселась напротив, всё ещё не веря глазам. Цвет его лица действительно стал чуть живее, в движениях появилась энергия, но… я знала, я чувствовала — это хрупкое улучшение. Иллюзия, которую легко может развеять один внезапный приступ.
Он делал вид, что наслаждается булочками с мёдом. Я украдкой наблюдала за ним. Внезапно заметила, как он аккуратно спрятал платок в карман. На ткани блеснуло алое пятнышко. Сердце пропустило удар. Очевидно, ночью его снова мучил кашель.
Больница Эвервуда располагалась на окраине города, за невысокой оградой из камня и железа. Белое трёхэтажное здание с высокими окнами выглядело ново, почти гордо. Перед входом дежурила медсестра в чистом переднике, а во дворе возились дети — видимо, сироты, о которых упоминал доктор Лэнгтон.
Доктор встретил нас в вестибюле с приветливой, но сдержанной улыбкой. Он пригласил нас в кабинет, где стены были окрашены в тёплый бежевый цвет, а пол покрыт чистым ковром. На столе стояли баночки с порошками и настойками.
— Лорд Сеймур, как приятно видеть вас в таком хорошем настроении и здравии!
Осмотр был тщательным. Доктор выслушал грудь, ощупал живот, задал десяток вопросов. Николас отвечал уверенно и с достоинством. И лишь я одна знала, сколько усилий требует от него каждая минута бодрости.
— Состояние стабилизировалось, — сказал доктор, слегка откинувшись на спинку кресла. — Это хороший знак. Я рад, что вы прислушались к моим рекомендациям и советам вашей супруги. Однако… — он посмотрел на меня через пенсне, — наблюдение необходимо продолжать.
Я кивнула, стараясь сохранять спокойствие.
Если бы у меня были результаты анализов крови, рентгеновские снимки или УЗИ… хоть что-то! Меня терзали догадки. Болезнь не отступала, хотя и ослабевала. Кашель и кровь свидетельствовали об осложнениях после инфекции. Я копалась у себя в памяти, стараясь выудить оттуда информацию о лихорадке, характерной для Индии в викторианскую эпоху, о малярии, брюшном тифе и денге. Все эти болезни, увы, оставляли следы в лёгких. Вероятно, это была хроническая форма, которая перешла в затяжное состояние.
Николас заметил мою задумчивость, когда мы переходили в соседнее помещение, и сжал мою ладонь.
— Вы тревожитесь. Не нужно. Я чувствую себя лучше, чем за последние месяцы.
Я улыбнулась. Неуверенно.
— Я рада, что вам легче.
— Но вы не верите в выздоровление, — продолжил он мягко.
Я хотела отрицать, но не стала. Он знал.
Доктор Ленгтон, заметив мою заинтересованность в устройстве больницы, предложил нам короткую экскурсию. Я согласилась без колебаний.
— Мы начнём с лаборатории, если позволите, — предложил доктор. — А затем я покажу вам детское отделение. У нас недавно появился новый паровой стерилизатор. Он очень эффективен.
Николас кивнул, опираясь на трость. Я шла рядом, вбирая каждую деталь: запахи лекарств, скрип пола, дыхание больных. Доктор объяснял методы, лекарства и схемы лечения. С каждым шагом во мне просыпался профессиональный интерес.
Здание оказалось гораздо больше, чем я предполагала. Широкие коридоры, просторные палаты с открывающимися окнами, аптечный склад, где, к моему удивлению, уже хранились сухие травы, спиртовые настойки и даже несколько экзотических порошков из восточных стран. Главная операционная была простой, но аккуратной — стол из тика, лампы, перевязочные материалы. В родильном отделении я услышала первый крик новорождённого — он прозвучал, как надежда.
Когда мы вошли в палату, я увидела девочку с бледным лицом. Она испуганно смотрела на нас. Я наклонилась к ней и улыбнулась. Она протянула руку. Я взяла её ладошку, чтобы проверить пульс. Он был слабым, но ровным.
— У неё воспаление, но оно уже проходит, — сказал доктор тихо. — Я собрал всё необходимое по вашему рецепту, и мы начали лечение. Результаты вас порадуют: состояние девочки улучшается.
Я взглянула на Николаса. Он слушал молча, но в его взгляде было то же самое уважение, что и накануне.
— Конечно, многое ещё требует доработки, — говорил доктор, — но с правильным финансированием, с нужными людьми… мы могли бы создать здесь образцовое учреждение.
Я кивнула, стараясь не выдать волнение. Это было даже лучше, чем я ожидала. И если когда-нибудь у меня появится шанс помочь другим, я точно знаю, чем займусь.
Когда мы вышли из больницы, солнце уже поднялось. Лёгкий ветерок трепал ленты на моей шляпке. Николас положил руку мне на спину и мягко сказал:
— Теперь — мадам Рено?
Я хмыкнула:
— Так быстро? У вас всё заранее распланировано?
— Это одна из моих лучших черт, — он усмехнулся. — К тому же утром я отправил слугу с письмом к мадам. Нас уже ждут.
Салон мадам Рено находился в центре Эвервуда, на главной улице. У входа — узкие двери с позолоченной ручкой. Витрина привлекала внимание кружевами, шелками и шляпками. Внутри — царство тканей, лент и утонченных аксессуаров. В воздухе витал аромат лаванды, крахмала и дорогого чая.
— Графиня Элдермур! — воскликнула полная женщина с высокой причёской и изящным акцентом. — Какая честь! Мы слышали о вашем браке. Мои поздравления! И… мои самые красивые платья.
Меня почти тут же унесли в глубины бутика, окружили зеркалами, ткани заскользили по коже, ленты развернулись, портнихи засуетились. Я терялась — это было слишком быстро, слишком ярко после серых дней траура. Но Николас сидел в кресле у окна и, встречаясь со мной взглядом в зеркале, слегка улыбался. Его молчаливая поддержка действовала лучше любого одобрения.
— Вот это, — сказала мадам Рено, вынимая из шкафа платье цвета густого чая с молоком, расшитое черными нитями и тонким серебром. — Для траура, но с достоинством. Декольте скромное, но линия талии — совершенство. Оно будет говорить: «я скорблю, но не прячусь от мира».
Я кивнула. Именно это я и хотела.
Когда мы вышли из салона, улицы уже тонули в золотистой
