вниз. Деревья, растущие на склоне, почернели от влаги.
– Знаешь, с чем мне труднее всего смириться? – спросила Рут и бросила взгляд на мою мать. – С тем, что меня не было рядом. Не было там, рядом с моим ребенком, которому требовалась помощь. Я уверена, она звала меня. Все зовут маму, когда случается беда.
Мать прикрыла рот рукой и отвернулась.
– Но могло быть и хуже, – продолжала Рут, слегка махнув в мою сторону.
Ее речь и жесты были замедленными. Казалось, она тщательно обдумывает каждое слово.
– Как твои ладони? – спросила она.
– Заживут, – ответил я. И ужасно смутился.
Но Рут, похоже, ничего не заметила.
– Я понимаю, тебе не терпится ее повидать, – сказала она. – Но, пожалуйста, подожди до завтра. Все-таки еще рано.
– Нет-нет, сегодня мне не обязательно…
Я хотел ее успокоить, но тут же сообразил, что ляпнул не то. Мы оба чувствовали себя неловко, и, может, поэтому она вскоре ушла. Разговор этот высосал из меня все силы – как трехчасовой экзамен, на котором выкладываешься по полной.
Мать перенесла телевизор в гостиную и включила какой-то канал. Остаток дня я смотрел его, не переключая.
Ближе к вечеру позвонил бригадир пожарной команды. Он сообщил, что утром снова побывал на месте происшествия вместе с полицией.
Я выглянул в окно: дождь все еще лил.
– Мы тщательно осмотрели машину. Вчера погода не позволила хорошенько все изучить. Теперь нам известно, где начался пожар и как вышло, что стержень пропорол днище.
Струи дождя стекали по оконному стеклу. Сад так намок, что походил на картину, покрытую лаком.
– Мы пришли к выводу, что могло быть намного хуже. Если бы взорвался топливный бак, вы оба не выбрались бы оттуда живыми.
– Угу, – выдавил я из себя.
– Пожарная охрана предлагает представить тебя к награде. Обещать не могу, но постараемся.
Я подумал об остове машины у подножья холма. Они уже побывали там утром. Они нашли ступню Кейтлин. Что с ней сделали? Отвезли в полицию или в больницу, прямо в черной эспадрилье?
– Как вы ее высвободили? – спросил я, с трудом ворочая мгновенно высохшим языком.
– Кого ее?
– Ступню.
Слово прозвучало как ругательство.
Бригадир долго молчал; я решил, что он ушел.
– Але? – вдруг сказал он, переложив вину за молчание на меня. – Я тебя не расслышал.
Должно быть, он надеялся, что мне не хватит духу повторить. Но мне хватило.
– Я спросил, как вам удалось высвободить ступню.
Снова пауза – более короткая.
– Мы высвободили ампутированную конечность вечером, – сказал он. – После того как угроза взрыва миновала.
– Ее невозможно было высвободить, – сказал я. Точнее, думал, что сказал. На самом деле я это проорал. Как будто я все еще на месте аварии и за пару секунд должен кого-то убедить.
– Да-а-а, ты прав, – сказал он, очень сильно растянув «да».
Видно, хотел меня успокоить. Но получилось наоборот: я почувствовал, что он недоговаривает.
– Так как же?
– Стержень пробил днище. Ступня застряла между днищем и стержнем. Вытащить ее голыми руками было невозможно.
– И что?
– Что «и что»?
– Что вы сделали?
В начале разговора бригадир говорил тепло, по-отечески, как человек в возрасте. Теперь он начал заикаться, его голос зазвучал выше, и я подумал, что ему, должно быть, не больше тридцати.
– С другого конца стержень обломился. Мы просто протолкнули его обратно.
– Обломился?
– Да, видимо, при падении. Это был просто обломок.
Я мысленно повторил эту фразу. И еще раз. С пола потянулся холодок и пополз по моим ногам вверх. Мне захотелось приложить к ним пылающие ладони. Прежде чем я повесил трубку, у меня промелькнула мысль, что теперь мне всегда будет или чересчур жарко, или чересчур холодно.
Газет в тот день я не читал. А не то прочел бы о юной девушке по имени Кейтлин, которая хотела стать танцовщицей. И интервью с хирургом, который объяснял, что пришить ступню обратно можно лишь в оптимальных обстоятельствах, что в данном случае нервы и мышцы слишком сильно пострадали, чтобы восстановить функции конечности, и что при ампутации всегда учитывают возможность протезирования. Шрам должен располагаться таким образом, чтобы впоследствии при давлении на искусственную ногу не возникало болевых ощущений. Я мог бы ознакомиться с комментариями по поводу того, что у Кейтлин были права, но по нашим законам она слишком молода, чтобы водить машину. Я мог бы полюбоваться фотографиями изуродованного автомобиля, дороги, себя самого с намокшими волосами. А еще – рисунком, на котором изображался остов автомобиля, место, где стержень пробил днище, и то, как он зажал ногу Кейтлин. Рисунок был неточным: на нем стержень прижал ступню на подъеме, хотя на самом деле он лежал выше, почти у щиколотки. Эту ошибку я обнаружил спустя много дней, и тогда у меня уже не хватило духу что-то исправлять.
И я не возвращался к месту аварии – я вообще не выходил из дома. На следующий день машину эвакуировали, и никакого смысла обуваться и выходить на улицу я уже не видел. В дверь звонили разные люди, желавшие меня видеть, журналисты, которые хотели разузнать, где живет Кейтлин, – но мать не пустила на порог никого.
ХОТЬ Я ПОЧТИ ни с кем не разговаривал, на следующий день в газете появился новый репортаж, еще длиннее и подробнее вчерашнего. Он включал еще и мою биографию; понятия не имею, где газетчики все это раскопали. Там писали о храбром «сент-антуанском спасителе» и дивились счастливой случайности, по которой я как раз в нужный момент оказался в нужном месте. Я читал все это отстраненно, как захватывающую историю с неизвестной концовкой. Факты были сильно искажены – как если бы речь шла о другом подобном происшествии.
Я вырезал все материалы из газет, упорядочил и сложил их в папку, как когда-то делал дед. Пытаясь себя чем-то занять, я их время от времени перечитывал, причем каждый раз пытался представить, что слышу об этой истории впервые и лишь при чтении обнаруживаю, что герои мне знакомы. Эта странная дурацкая игра помогала убить время и тренировала воображение. Я не сломался. Герои не ломаются. На них слишком большая ответственность.
Теперь-то я понимаю, что именно взваленная на себя ответственность и привела меня на грань нервного срыва.
– В кузне тоже был пожар! – сказала мать, вернувшись из сада и застав меня за завтраком.
Она притворилась, что обнаружила это лишь сейчас, но я знал, что это не так, что вчера она просто не хотела говорить об этом.
– Перед самой аварией я заправлял бензопилу, – ответил я, сосредоточенно пытаясь поднести чашку ко
