помидор, он то и дело одергивал гимнастерку и невнятно бубнил слова раскаяния. Час, второй, третий шло собрание. Говоря словами А. С. Макаренко, это было «гневное напряжение коллектива». В нем были и те три школы, которые педагог-мыслитель обычно видел в подобной «операции»: воспитание коллектива, воспитание виновного и воспитание воспитателей. Виновный осуждал себя, воспитатели «проходили» редкий по значению материал о человековедении и воспитании, «коллектив должен был пережить и настроение снисхождения и ответственности» за виновного[14].
И вот решение:
«Личный состав осуждает рядового Пожидаева за совершение аморального проступка, которым он подвел весь наш сплоченный коллектив, грубо нарушил требования присяги и воинских уставов. За свой отвратительный проступок Пожидаев должен ответить перед судом военного трибунала. Поскольку же это первое его преступление, мы просим командование поддержать нашу просьбу перед судом — не лишать Пожидаева свободы, передать его нам на перевоспитание».
И в заключение:
«Мы сознаем, что грубость, пьянка, хулиганство нетерпимы в нашей среде. Обещаем командованию, что приложим все силы, знания, весь пыл молодых сердец к тому, чтобы увеличивать в наших рядах число отличников, готовить больше отличных расчетов, подразделений».
На суде Пожидаев неожиданно переменился. Если говорить точнее — стал самим собой.
Суд шел там же, где неделей раньше бушевало собрание, люди сидели те же, таким же остался список обвинений, и только виновный стал другим. Ни крупицы самоосуждения и раскаяния! Он вдруг почувствовал себя «героем» процесса, цедил скупые полупризнания, обелял себя и даже чернил других.
Зал притих. Закипало глухое и сложное чувство. Чтобы понять его и объяснить последующие события, я подробнее расскажу, что же именно совершил Пожидаев и как он это, им совершенное, обряжал в бутафорские одежды.
Летом солдат Пожидаев был дома, в отпуске.
Как-то под вечер, вместе с отцом, колхозным пасечником Василием Степановичем, и родным дядей Яковом Степановичем он отправился на ходке в гости к Дрогиным — старым знакомым отца. Солдат таил в душе надежду поговорить с Галиной, дочерью хозяина дома, и, если она согласится стать его подругой, тут же назначить свадьбу. Василий Степанович не одобрял ни раннего намерения сына жениться, ни его выбора, и поэтому еще в пути затеял разговор о женитьбе.
Сын уклончиво хмыкнул в ответ, отстегнул гармонный ремень, развел мехи.
— Тебя спрашиваю… — настаивал отец.
— Слышу… — не переставая играть, отозвался Пожидаев — только не твое это дело, батя. Заткнулся бы, что ли…
Не зная, как отнестись к словам сына, старик в сердцах хватил лошадь вожжой и перевел глаза на брата:
— Слыхал?
Так выглядела «увертюра» к преступлению. Пожидаев же в судебном заседании изобразил дело таким образом, будто отец его «психанул», «матюгнулся», «намахивался вожжами» и что он, Пожидаев, по этой причине приехал к Дрогиным в «испорченном настроении».
В действительности настроение было испорчено позже.
С приездом Пожидаевых гости расселись за праздничной скатертью и дружно выпили за новый дом, недавно поставленный хозяином. Солдат в волнении передвинул тарелку — Галины за столом не было — и в приступе внезапного раздражения одну за другой хватил две изрядных рюмки. Поднялся, вышел из-за стола. В старых березах, сразу же за оградой Дрогиных, стоял движок — электростанция. Пожидаев нашел белевшую в кустах скамейку. Пусто. Где могла быть Галина? Побродил по улице, вернулся, присел на скамью.
— Скучаешь? — неожиданно услышал он за спиной знакомый голос.
— Иван?
— Он самый.
К солдату подошел механик электростанции, вытирая на ходу паклей замасленные пальцы. Поздоровался, чиркнул спичкой и, выдохнув дымок, сел рядом.
— Зря, Федор, маешься, — заговорил он без предисловий. — Уймись… Ведь Галина тебе никаких видов не давала. Так ведь? И при тебе и без тебя одна у нее дружба.
— Петрован? Э, нашел жениха. Что он против меня?
Во дворе Дрогиных гулко зазвучали голоса, несколько раз хлопнула дверь дома, и тотчас из глубины сумерек нахлынули гости.
К Федору и Ивану подошел Яков Степанович.
— Пошли, Федор, — тихо сказал он. — Неудобно…
— Н-никуда я не пойду, — в пьяном кураже тряхнул плечом солдат.
Его обступили тесным гомонящим кольцом. Быстро, вспотычку, подошел старший Пожидаев. Неспособный пробиться к сыну, он уговаривал его через людей мягким слабым голосом:
— А ты не гордись, Федя… Ну, не гордись…
Федор смачно выругался и, заметив в толпе Петрована, медленно пошел на него.
— А, счастливый женишок… Физкульт-привет вам!
И с ходу, тяжело, неуклюже ударил Петрована кулаком в лицо и, как только толпа откатилась, обнажая землю, быстро нагнулся и поднял кирпич…
Так рисовалось преступление. Его третьестепенные подробности вроде той, что механик движка вытирал на ходу руки паклей, довольно наблюдательно и верно рисовал сам подсудимый. Но как только судьи касались таких обстоятельств, которые обнажали и объясняли злую волю, говорили, что именно Пожидаев хотел, думал и делал на месте происшествия, как моментально все поворачивалось вкривь и вкось!
Да, он «стебанул Петрована в зубы», но это было «взаимное побоище». Что же делать, если тот хватался за голенище и у него мог быть ножик. Ребята «подзуживали, науськивали», отец и дядя бросили его, пьяного, «на произвол судьбы», «кирпичугу» он не поднимал, ему кто-то «вложил» ее в руки.
Ложь недолговечна. Живые свидетельства очевидцев, показания потерпевшего, донесения и рапорты по команде, зачитанные в суде, — все это по-другому раскрывало картину преступления. Бутафория стала бутафорией, а неодобрение зала теперь почувствовал и сам подсудимый.
Заговорил общественный защитник, и маска наигранного «геройства» окончательно слетела с обвиняемого.
— Рядовой Пожидаев ведет себя неправдиво, — говорил оратор. — Решая просить трибунал передать нам подсудимого на перевоспитание, мы имели в виду другого Пожидаева, другого по его отношению к тому, что он сделал. Тот, другой Пожидаев, самокритично открыл душу перед солдатами, сержантами, перед всей личным составом, этот, напротив, забился в трясину неправды. Я не могу, видимо, просить вас отставить суд, чтобы снова собрать людей и снова спросить их — будут ли они ручаться за человека, который способен по-разному говорить о себе, о своих проступках, или не будут. Я уполномочен доложить суду о нашем положительном решении. Я докладываю о нем. Но я должен при этом высказать требование всех здесь присутствующих, чтобы в своем заключении Пожидаев занял правильную позицию, осудил бы себя открыто и непримиримо. Двойной игры быть не должно, двух Пожидаевых быть не может. Старая поговорка: коль умел провиниться, так умей и повиниться.
В последнем слове Пожидаев поспешно сдал все свои «крепости», повинился.
Судьи ушли на совещание и вернулись с приговором. Условно осужденного передать на исправление коллективу. Срок испытания годичный.
А через неделю в «Выпрямителе», ротной сатирической газете, появилось красочное пятно — карикатура: Пожидаев во хмелю. Он
