с внезапной серьезностью. — Слышишь?
— Слышу, слышу, — отвечаю.
— Может, чем обидели тебя у нас? А?
И я снова оступился. Через час я уже сидел на заветном крылечке и гладил патлатую шавку. А за моей спиной через распахнутую дверь наплывал знакомый гостевой шум.
Я чувствовал внутреннюю неловкость и тут же пытался убедить себя, что плохого еще ничего не случилось, мое пребывание вне лагеря законно, есть увольнительная, а от водки можно и воздержаться.
И, конечно же, не воздержался.
В самый разгар пирушки ко мне подсел детина в берете, придвинул лафитник.
— Есть деловой разговор, мужик. — Голос его звучал твердо, осмысленно. — Нужен пугач. — Он прицелился в дальний угол указательным пальцем и резко дернул рукой, будто выстрелил. Потом перекрестил воздух и удовлетворенно добавил: — Вот так. Как не жил на свете. Понятно? Нужен настоящий пугач… А жратвы, выпивона, баб — будет во как…
Ладонь полоснула по кадыку. Пузатый графинчик тронулся с места, в лафитнике забулькало. Я протрезвел.
— Пугач — дело плевое, — сказал я. — Можно купить и стартовый пистолет. Роскошная игрушка.
— Не придуривайся, солдат! Делом… — детинушка поднялся, перешел за моей спиной и сел с другой стороны.
— Ну?..
Я не ответил, вышел из-за стола и сел на диван.
— Мы пьем, веселимся, а ты нелюдим, — звонко, на высокой фальшивой ноте запела Феня-ягодка и пьяно плюхнулась рядом со мной. — Ну, что загрустил, касатик? А? — Привалившись ко мне грудью, она задышала, зашептала: — Надо, ох, Ванюша, как надо! — Взгляд ее показал на терракотовый берет. — Ну, сделай, Ванюша… сделай…
— Быстрая ты очень. Так сразу не делается…
В голове билось тревожное:
«Так вот какая ставка ставилась на тебя, Иван. Тебе отводилась роль добытчика оружия. А что дальше? Банда?»
Время увольнения истекло, и потому в часть я возвращался преступником. Да, да, преступником. Впереди маячило одно — суд. Надежд на новую снисходительность никаких. И несмотря на это, я шел с таким ощущением, будто вырвался из враждебного плена.
У переправы было пусто. Брезжил рассвет. Будка парома белела на другом берегу, неясно посвечивал боковой фонарь.
Я припал к воде и крикнул:
— Го-о-они па-а-а-ром!
Голос мой долетел до другого берега и вернулся обратно. Никто не ответил. По-видимому, паромщики спали. Оставалось одно — ждать.
Вытаскивая папиросы, я нащупал в кармане конверт. Это было письмо отца, которое мне передали перед уходом в увольнение. Я знал, что в нем неизбежно будут горькие укоры, и, чтобы не портить себе настроение, сунул письмо в карман, рассчитывая прочитать, когда вернусь. А укоров и даже грома я ждал не случайно. Отец знал о моих «похождениях». О них ему написал Степка Козицин, секретарь комсомольской организации.
Присев на валун, я разорвал конверт и разгладил на коленке квадратный листок. С тетрадного листа на меня смотрели строгие осуждающие слова.
Отец писал:
«Добрый вечер, дорогой сын Иван.
Сообщаем тебе, что мы живы и здоровы, того и тебе желаем. Ваня, что с тобой получилось, где ты нахватался такой заразы? До чего докатился? Уходишь со службы без спросу, будто это не служба, а кино или театр: надоело — вышел. Запомни, ты положил черное пятно на знамя, которое обмыто кровью твоего родного отца, ты опозорил отца, мать, братьев, сестер своих, ты оторвал поступком своим у отца и матери не менее десятка лет нашей жизни. Учти, что ты совершил преступление.
Мать, узнав о твоем преступлении, плачет день и ночь, чтоб родительской слезой смыть это черное пятно, пятно позорное в нашу эпоху жизни.
Тебя мы ждали домой, как сына нашей Великой Родины, а ты оказался врагом против родителей, а также против своих воспитателей. Я, как отец, говорю тебе, и ты должен поверить, что я пишу тебе не чернилами, а своей кровью, — после твоего преступления в моих жилах кровь потемнела.
Наказываю тебе, если ты до Октябрьских праздников не смоешь позорного пятна своим трудом и учебой, примерным поведением на сто процентов, можешь мне не писать, я тебе не отец.
Прошу тебя, чтобы ты исправил свою ошибку, зачитал сам лично отцовское письмо перед строем своих товарищей. Наряду с этим пусть твой командир лично напишет нам, как ты искупил свою вину.
Оставайся жив и здоров. Отец»[13].
Паром уже двигался, скрипел тросом, какой-то дедок кричал фистулой на лошадь и тянул ее под уздцы к воде, а я сидел и сидел, оглушенный набатным голосом суровой правды.
Спустя три дня следствие было закончено, и меня под конвоем доставили в военную прокуратуру. Прокурор сказал:
— Командование должно будет известить ваших родителей о том, что вы преданы суду. Вы не писали им об этом?
— Не писал. Но отец подготовлен к такому исходу.
— Из чего вы заключаете?
Я достал письмо отца.
— Прочтите вот это.
Прокурор быстро пробежал по письму глазами, нахмурился.
— Вы зачитали письмо перед строем товарищей, как того хотел отец?
— Не успел. Меня сразу же посадили на гауптвахту.
— А что если мы вас освободим? Прочтете?
— Для меня это будет еще одно наказание, кроме суда.
— И, быть может, более тяжкое? — улыбнулся прокурор.
Я не нашел, что ответить. Прокурор помолчал в раздумье.
— И все-таки вы должны понести это наказание.
Вечером и читал письмо перед строем роты, и в моих ушах снова гремел гневом голос отца: «В моих жилах кровь потемнела…»
А судить меня не стали.
И вот сейчас я вспоминаю эти два письма. С одного начались мои ухабы, после другого я вновь вышел на торную дорогу.
Теперь вы спросите, а что стало с Феней-ягодкой. Отвечу: вы, возможно, встречали в «Советской России» заметку о грабительской шайке некоего Омлюты. Так вот одна подробность: Омлюта носил терракотовый берет. Вы спрашиваете, имел ли я отношение к поимке грабителей? Имел, конечно.
Рассказ подполковника Плотникова
«Старые судебные истории», «Самые памятные судебные истории». Под одним из этих названии я хотел в свое время написать книгу.
Думалось:
«Пойду с шапкой по кругу. Каждый приятель — судья, адвокат, прокурор, судебный эксперт, следователь — расскажет одну, самую для него памятную судебную историю. И сложится книга. Конечно, книга эта будет разномастная, клочковатая. Но этим-то она и возьмет».
Зная немножко архивные клады друзей, я довольно уверенно строил в своем воображении будущую книгу. Память мне подсказывала куски больших и громких процессов… Вот летний театр «Сосновка» в Новониколаевске. Суд по делу Унгерна. Барону зябко и кисло перед чрезвычайным революционным трибуналом. Опереточный франт в желтом монгольском халате, он то и дело сует
