class="p1">— Не очень.
— И все-таки поищите у него одно место…
Он сказал, какое именно место имеет в виду, и мы простились.
Что я нашел у Некрасова?
Горячее сочувствие ко всему хорошему, благородное негодование против того, что замедляет наш путь, — так, примерно, звучали слова поэта. Большая забота — это забота о людях, о благе отечества, об общей нашей судьбе, о том, что будет. Заботе этой жить в каждом нашем начинании и решении. Пойми ее, пойми по-настоящему того, кого судишь, и это скажет тебе — нужна снисходительность или беспощадность.
В этих заметках я хочу рассказать о том, что наиболее свежо сохранилось в моей памяти за двадцать лет работы в военной юстиции. Быть может, примеры судебной непреклонности, внимания и великодушия чем-то помогут читателю понять те общие мысли о суде и правосудии, о которых идет речь.
Доверие
В те дни военный трибунал Красноярского гарнизона помещался в одном здании с управлением коменданта. В полдень 16 октября 1941 года я поднялся по лестнице на второй этаж. Впереди по коридору двое патрульных вели невысокого широкогрудого морячка в мокром бушлате, густо заляпанном грязью и листьями. Морячок нестеснительно горланил «Скакал казак через долину» и с потешной старательностью «ловил» пол ногами. Рука одного патрульного была неумело обмотана белой наволочкой, обильно пропитанной кровью.
У дверей с дощечкой «Военный комендант» морячок откачнулся, привычно оправил полу бушлата.
— А я не боюсь. Н-не боюсь. Слышь? Н-не боюсь…
Сверххраброе «не боюсь» было обращено к патрульному с обмотанной рукой.
Как только открылась дверь кабинета, он высоко поднял ногу в гусином шаге и заорал пуще прежнего:
— Смр-р-но! Матрос Портнягин принимает п-парад!
22 октября дело Портнягина слушалось в трибунале под моим председательством. Подсудимый был тих и грустен. Рассказывая, он поминутно трогал на лице марлевую заплатку, словно боялся, что она исчезнет, и глядел не на судей, а мимо них, на дверь, через которую то и дело входили свидетели.
О своих похождениях он доложил правдиво и поразительно памятливо.
Служил на боевом корабле Тихоокеанского флота. 19 мая, за месяц до войны, подрался на танцевальной веранде и был списан на берег. В начале октября с командой таких же, как он, по собственному выражению Портнягина, «просоленных пехотинцев», следовал в распоряжение одного морского начальника. Остановка в Красноярске. Знакомство с Люсей, черноокой задорной девчонкой. «Влюбился с первого взгляда». За разговором отстал от поезда. В течение суток — дым коромыслом, гульба в случайной компании. Еще «под турахом» метнулся на вокзал. Чтобы быстрее догнать команду, пытался сесть на товарняк, следовавший через Красноярск без остановки. Сорвался. Вот доказательство — марлевая нашлепка, разводы мазута на коленях. При задержании патрульными — артачился. Когда вели в комендатуру, какой-то гражданский, уступив дорогу конвойным, кинул ему вслед: «Кому война, а кому — гульба и дезертирство». Задетый обвинением в дезертирстве, рванулся к обидчику, но патрульные схватили «под локотки». Снова рванулся, а когда один из патрульных повис на нем, роняя винтовку, подхватил ее, вскинул, выстрелил в небо. «Я тебе покажу дезертира!» Хотел бабахнуть еще разок, но патрульный, вот этот, с перевязанной рукой, сцапал винтовку за ремень. Началась возня. Ладонь красноармейца заскользила по штыку, и как-то неожиданно для всех загремел еще один выстрел.
И вот роковая концовка — свидетельство судебномедицинского эксперта:
«Патрульному причинено огнестрельное ранение левой руки с повреждением пястнофаланговых сочленений 1 и 2 пальцев».
Суд шел в крохотном зальчике военного трибунала, помещавшемся на третьем этаже. Сюда редко заглядывали праздно любопытные, а на этот раз их не было и вовсе. Прямодушие подсудимого, с которым он неторопливо повествовал о случившемся, сообщало процессу ровный, деловитый характер. Однако в конце заседания все пошло иначе.
Одним из народных заседателей был младший политрук Батышев. Безукоризненно выбритый, свежий, в хорошо отутюженной шерстяной гимнастерке, он сиял и сверкал пуговицами, лаком оранжевых ремней, создавая впечатление щеголеватого тыловика-штабиста. Но тыловиком он не был. Лишь несколько дней назад Батышев вернулся из-под Киева и теперь проходил службу на призывном пункте военкомата.
Он сидел чуть боком к столешнице и, казалось, скучал, забавляясь спичечным коробком, — открывал, закрывал, ставил на попа, на ребро. На мое обращение, имеет ли он вопросы к подсудимому, Батышев ответил утвердительным кивком, но какое-то время еще сидел молча и отрешенно.
— Не ту кровь пролил, Портнягин, — заговорил он наконец тихо и медленно.
— А вы? — раздувая ноздри, насмешливо кинул в ответ подсудимый. — Вы там были?
Краска схлынула с лица Батышева. Он заговорил еще тише, еще медленнее.
— Ты думаешь, я так и родился с пустым рукавом? — Он отстранился, будто хотел высвободить из-за стола обрубок руки, и тут же придвинулся обратно. — Воевать надо!
Спичечный коробок кувыркнулся, запрыгал по столешнице.
— Знаю. Пошлите на корабль.
— В пехоту!.. В штрафную часть! Корабль ты заляпал грязью.
— Ничего я не заляпал. — Портнягин ловил ртом воздух. — Есть пехота в тельняшках. Пошлите в ту, которая в тельняшках…
— Болтун. Бакалейщик. Торгуется, как цыган на конном базаре.
Я тронул младшего политрука за локоть. Он явно забывался. Батышев покивал мне, поморщился.
— Извини, браток, — сказал он Портнягину. — Но слово — в силе. На корабль только через пехоту.
Все это далеко выходило за пределы форм и правил судопроизводства. Я объявил перерыв.
Вскоре судебное разбирательство было возобновлено, а в совещательной комнате я заметил Батышеву, что его резкость меня очень удивила.
— Прошу извинить, — просто сказал он. — После ранения я и сам не в восторге от собственной выдержки.
— Но это не все. Вы поспешили выдать подсудимому вексель.
— Относительно отправки на фронт?
— Да.
— Другого решения быть не может.
— Вы же сами отметили — Портнягин пролил кровь. Не ту кровь…
— Портнягин делал все, чтобы догнать команду.
— И все-таки он был вне команды более суток.
— Как хотите, но там он нужен.
На этом месте в разговор вступил, третий судья — пусть он условно именуется в нашем повествовании капитаном Рябкиным.
Деланно собрав на лбу морщинки, Рябкин простодушно улыбнулся сначала в мою сторону, потом в сторону Батышева.
— А нам не накапают за такое решение?
Батышев поглядел на него долгим сожалеющим взглядом и, хмыкнув, стал закуривать. Рябкина это задело.
— Что бы вы сказали, если бы пострадавший был вашим сыном?
— По-моему, это несерьезно, — сказал Батышев, глядя на меня. — Предлагаю голосовать. Я за направление парня на фронт.
Раскуривая папиросу, он подошел к окну и замер, глядя на шумную хлопотливую улицу. Вся его фигура дышала страстной и, пожалуй, злой убежденностью.
Мы решили так, как предложил Батышев. Матрос был наказан лишением свободы с отсрочкой исполнения приговора до окончания
