войны. В последних строках решения говорилось.
«Портнягина направить в Действующую армию. Если Портнягин в составе Действующей армии проявит себя стойким защитником СССР, то по ходатайству командования части он может быть вовсе освобожден от наказания, назначенного по настоящему приговору».
На другой день, 23 октября, я вызвал машину, чтобы отправиться на пересыльный пункт и уже в другой обстановке, проще и доверительней, объяснить Портнягину смысл нашего решения. Такого характера встречи были обыкновением и гордостью трибунальцев.
— Стоит ли? — засомневался Батышев. — Парнишка прямой, капризный… Чего доброго, истолкует наши благие порывы как ненужное назойливое няньканье. — И тут же озорно прищелкнул пальцами. — Впрочем, идея. Я мог бы рассказать хлопцу одну любопытную историю. Что скажете, если я заменю вас в этой беседе?
Не знаю, что именно говорил Батышев осужденному. Их уединенное свидание состоялось тотчас же, а уже вскоре Портнягин убыл на фронт.
Прошло больше года. К той поре я был переведен в Новосибирск на должность члена трибунала военного округа.
Как-то с юга, труднейшим маршрутом через Каспий к нам прибыл очень вместительный неуклюжий сундук с имуществом прифронтового трибунала — скатерти для судейского стола, настенные часы, письменные приборы из черного мрамора, а на дне — морские брезентовые мешки со связками судебных дел. Упорядочение прибывшего архива было поручено моему сослуживцу по Красноярску — судебному секретарю А. В. Лобачеву.
— Интересная новость! Читайте! — в крайнем возбуждении ворвался он ко мне в тот же день с тоненькой синей папкой. — Помните?
И он сделал движение, каким Портнягин проверял на лице марлевую заплатку.
Я прочел: «Дело о снятии судимости с рядового Н-ской части Портнягина Григория Алексеевича».
Это на обложке. А вот что в протоколе:
«Портнягин находился в роте автоматчиков с декабря 1941 года. За этот промежуток времени он проявил себя храбрым и беззаветно преданным нашей Родине бойцом, 27 и 28 января, в бою Портнягин огнем своего автомата уничтожил трех фашистских солдат. Когда подразделение стало отходить, он под огнем противника вынес раненого товарища вместе с оружием. В последних боях с 5 по 11 февраля он также выделялся смелостью…»
«Где он теперь? На корабле?» — подумал я, дочитав последнюю строку, и в моей памяти возник Батышев, его тонкая поджарая фигура у окна, сама страсть и порыв, и я от души пожалел, что не мог тотчас же поделиться с ним радостной вестью о Портнягине.
Ухабы
Поезд Владивосток — Москва миновал Ярославль. В завечеревшем окне вагона проплыла дощечка на железной ноге — «282». Неблизко еще до столичного дебаркадера, но Москва уже захватила пассажиров: два солдата наводят зеркальный блеск на пуговицы, бляхи, ботинки, преферансисты спешно расписывают пульку, женщины хлопочут над чемоданами… Скорей бы!
Особенное нетерпение выказывает моя маленькая соседка по купе, дочь мичмана-тихоокеанца, трехлетняя Аннушка. Где-то под Урушей она заболела ангиной, на крупных станциях к ней приходили дяди и тети в белых халатах, приносили один и тот же никелированный бочоночек, горячо шептались с мичманом и его женой, тоже Аннушкой и такой же белокурой и застенчивой. Потом девочке стало лучше, теперь она совсем поправилась, а Москвы все нет и нет.
— Какие-то дядьки, — по-взрослому ворчит, она, глядя на мать. — Далеко как построили Москву.
Мичман светится улыбкой. Мы стоим с ним у раскрытого окна в коридоре.
— И надо же такое выдумать, — говорит он. И после некоторого раздумья — другим тоном, другим голосом: — А живем мы действительно далековато. Дальний гарнизон… Но ведь какая природа! Да вы представляете наши леса! Хотите, я покажу фотографии?
Я перебираю пачку любительских снимков: шишаки сопок, раздольные речные плесы, лапы величественных кедров, лиственниц, озера, курейки в щетине камышей. На одной фотографии бравый солдат с лицом мичмана сидит у палатки и читает газету, другой пристроился напротив.
— Громкая читка? — спрашиваю я.
— Нет, громкая история. Окружная газета напечатала письмо моего отца… Номер пришел в лагерь. Я вцепился в газету, а один из моих дружков подошел с фотоаппаратам…
— Вы сказали: громкая история?
— И громкая, и трудная. Ухабы на солдатской дороге. — Он замолчал.
Я попросил мичмана рассказать об этих ухабах. И услышал такой рассказ.
— В те дни я был солдатом-пехотинцем первого года службы. Полк наш стоял палаточным городом в дичайшей таежной глухомани. Надо сказать, что зимние квартиры полка были километрах в двадцати, в старинном, прежде кондовом купеческом городишке.
В наше время городишко разросся, обстроился по-новому, похорошел. Оживленная речная пристань, городской сад с духовым оркестром, чистенький стадион — все это влекло, манило солдат, и надо ли говорить, в лесу мы изрядно скучали по зимним квартирам.
Но возвращение из лагеря откладывалось со дня на день. Полковые хозяйственники запаздывали с ремонтом казарм.
Облетели листья, размокропогодило. Воскресные дни потеряли свою прежнюю прелесть… Вот в такой-то унылый воскресный день и началась эта история.
Было около десяти. Я шел из глубины лагеря в сторону передней линейки. Слышу, окликнул меня дневальный Бородуля. Он сидел возле палатки верхом на скамье и разбирал свежую почту.
— Тебе, Иван, — сказал он, протягивая, как сейчас помню, небольшой конверт какого-то непривычного цвета — не то лилового, не то сиреневого.
На конверте стояло: «Войсковая часть… Первому Ивану в руки». Фамилии не было.
— Возьми обратно и ищи, кому писано, — сказал я. И — хлоп письмо на скамейку.
— Да ты что это? — Бородуля глядел на меня с удивлением. — Ты глянь на конверт-то… Часть на конверте та? Та! А раз та — точка. Ты — Иван? Иван. Вторая точка… Для этого письма какой ты Иван? Первый? А если первый, то и получай. — Он снова протянул мне руку с письмом. — Получайте, не скучайте и — катышком.
Логикой Бородули я был опрокинут на лопатки. Ну что ж, другого не оставалось, как взять загадочное письмо и пойти в палатку.
Письмо было написано женщиной и начиналось словами «Добрый день, веселая минута». За веселой минутой шло приглашение на именины. Без обиняков, без предисловий. Неизвестная называла свои координаты: улица Писарева, номер такой-то, и просила пожаловать к восьми часам вечера с приличным приятелем, так как она, неизвестная, будет с подругой. Логично? Ох, как логично! Далее шло: поиграем пластинки, потанцуем, найдется что выпить. Все дело в желании. Слово желание было выделено, сочинительница письма обрисовала его зубчатым прямоугольником.
Я показал письмо Косте Гвоздилову, своему закадычному дружку.
— Хохма какая-то, — поставил тот скорый диагноз. — Смотри, не вляпайся в болото…
Солдат Трубников отнесся к приглашению незнакомки более деловито:
— Стоп! А мы не опоздали?
Это было довольно потешно, и я от души расхохотался.
— Нет, по совести? Если
