махнуть на попутной машине, тогда, пожалуй, успеем. Как думаешь, Иван?
— Не хочется мне идти на гулянку в незнакомый дом, — возразил я.
— Пойдем… Посмотрим, что это за краля, которая сама приглашает, — уговаривал Трубников. — Посидим, посмеемся — и домой. Ну, лады?
Мы отправились самовольно, сделали большой крюк по тайге, выбрели на большак и «проголосовали».
Во всяком поступке, будь он дурной либо хороший, есть свои побудительные мотивы, свои причины. Однако то, чем мы нередко объясняем свои поступки, порой не только не оправдывает нас перед нами же, но и гремит позже гневом настоящего самообвинения.
Так было и со мной.
Я боролся. Я оправдывал себя в своем намерении уйти самовольно. «Что ж грешного, — думал я, — число в календаре красное, значит отдых. А где я проведу его, здесь — в мокрой палатке, или там — на улице Писарева, разница невелика. Да и управлюсь я до вечерней поверки…» Фальшь, жалкий самообман! Меня просто манил-заманивал дальний болотный огонек, я покорился этому огоньку — бесхарактерная дрянь, тряпка.
Вот эта улица, вот этот дом. Хлопнула калитка. Из конуры выкатилась рыжая, патлатая шавка, натянула струной цепь, зашлась в лае.
Остановились. Из раскрытых окон летел разноязыкий пьяный гул. Шавка тут же угомонилась и стала гостеприимно вертеть хвостом, а мы продолжали стоять, как памятники, обалдело глядя друг на друга… Вот оно коварное девичье непостоянство: обещала быть вдвоем, а тут целый ресторан! Трубников хотел было повернуть, но теперь я взял его под руку:
— Стоп, Григорий! Зайдем, посмеемся…
Зашли. Моментально сгас гостевой гул. Навстречу нам поплыла пышная немолодая дама с грубо намазанным белозубым ртом.
— Вот и солдатики, — пропела она. — А ты говорила, не придут. — Она обернулась к другой, медленно поднимавшейся из-за стола, и тотчас же представила ее:
— Поздравляйте, наша именинница.
— Фаина Спиридоновна, — протянула та голую руку.
— Феня-ягодка, — хохотнул пьяный детинушка в терракотовом берете и потащил нас за стол, в гущу гостей.
Ни одного юного лица. Где образ, который я создал в своем воображении? Феня-ягодка была еще по-настоящему хороша. Большеокая, свежая, она сидела напротив меня и, пригубив рюмку, с каким-то тайным значением кивала мне, смеялась. От этих немых знаков меня одолевал нестерпимый стыд и неловкость. Именинницы не любят объявлять свой возраст, но я понял — она была намного старше меня. Во мне заговорила глубокая обида, обида на себя, на хозяйку дома, затеявшую такое нелепое приглашение. Я не очень уклонялся от увесистых штрафных лафитников и ночевал в ту ночь на гауптвахте.
Со временем неловкость пропала. Я отсидел, покаялся, а с возвращением полка на зимние квартиры зачастил к Фаине Спиридоновне: стежка-дорожка была знакомой, а патлатая шавка уже вовсе не лаяла при моем появлении.
Влюбился? Нет, не влюбился. В доме на улице Писарева можно было всегда найти щедрую бутылку, веселую компанию. Я приходил без приглашений, как и все его завсегдатаи, ел, пил, если не сказать напивался, выщипывал на гитаре пошлые вещички.
Публика в доме была пестрая: сама хозяйка называла себя работницей торговой сети, детинушка в терракотовом берете был грузчиком, иногда приходил бухгалтер речного управления с кассиршей («Старый шалун с чужой женушкой», — шутила хозяйка), бывала лоточница, торговавшая пирожками с ливером, и другие. Что это за люд и на какие пятаки он беспробудно бражничал, я не знал, да и не задумывался над этим…
Где-то в глубине души было сознание, что меня захлестывает петля, что люди, пирующие у Фени-ягодки, ставят на меня какую-то ставку. Я чувствовал на себе их тяжелую власть, это выбивало меня из равновесия. Я становился вялым, раздражительным, скрытным.
В роте заметили это. Началась полоса объяснений и рапортов, были внушения, даже разносы, но была и отеческая тревога, отеческое внимание.
Поздней весной я еще раз ушел в самовольную отлучку. Возвращаясь, заметил на другом конце боковой линейки плечистую фигуру старшины роты. Дело было на рассвете. Старшина тоже запеленговал меня и махнул рукой, что значило — стоять на месте. Я быстренько нырнул в свою палатку, сдернул с ног сапоги и, как был в обмундировании, нырнул под одеяло. В следующее мгновение в палатку вошел старшина и, сдерживая дыхание, подошел к Косте Гвоздилову, топчан которого стоял справа от входа.
— В чем дело, товаришшок? — забасил спросонья Гвоздилов.
— Ш-ш, — предупреждающе прошипел старшина и вышел. Он, по-видимому, решил, что ошибся палаткой.
Наутро меня остановил Гвоздилов:
— Слушай, Иван, если ты решил гульнуть две-три ночи, а потом сесть в тюрьму — садись. Ходи к своей зазнобе. Но других за себя отбрехиваться не заставляй. Что я скажу старшине, если он спросит, кто плутал ночью?
— Не знаешь, что сказать? Спал, ничего не видел.
— Нема дураков, Иван. Понятно?!
За день старшина роты не нашел времени объясниться с Гвоздиловым, и я решил, что туча-град прошла стороной.
Но вечером личный состав подразделения был выстроен на передней линейке.
Командир роты капитан Стрешнев низким, глуховатым голосом воспроизвел ночное происшествие, сказав, что, по его убеждению, виновный выйдет сейчас перед строем и повинится.
Все молчали.
Стрешнев заметно побледнел, принял стойку по команде «смирно» и приказал:
— Виновному два шага вперед, а-арш!
Литой строй не дрогнул.
— Не слышишь, что ли? — угрожающе шепнул мне Костя Гвоздилов. Он стоял за моей спиной, во второй шеренге.
— Очень жаль, — сказал тем временем командир роты. — Теперь всем ясно — виновный не только самовольщик, но еще и трус.
Что-то горячее толкнулось мне в горло.
Я сделал перед строем два шага, повернулся и замер под взглядами товарищей.
Наказан я не был. Стрешнев пригласил меня с собой, и мы долго бродили в тот вечер в бору над озером, за чертой лагеря.
Покой вечернего бора, дружеское внимание, какая-то душевная праздничность, которая владела мной и которая шла, очевидно, от сознания того, что я сам вышел из строя навстречу наказанию, а теперь вот прощен и свободно хожу, говорю, слушаю, — все это располагало к откровенности, и я рассказал капитану Стрешневу о своих ухабах. И не только рассказал, я увидел себя в этом рассказе со стороны, увидел и решил — конец!
— Добре, добре, — раздумчиво проговорил Стрешнев. — Выстраданное слово — золото. Так и запишем. Конец!
Проходит месяц. Креплюсь.
Как-то в субботу вместе с Гвоздиловым я получил увольнение в поселок лесозавода. Поселок этот был километрах в пяти от лагеря. Пришли, потанцевали, выбрались через толпу из клуба и стоим с папиросами под березой. И что бы вы думали — Феня-ягодка! Подходит ко мне легкой своей походочкой, блестит в улыбке зубами и как-то неприметно, будто шутя, берет меня под руку.
— Специально за тобой, Иван, — говорит она
