соединявшего Ростов с Краснодаром, властвовал трудодень — душа колхозного строя. Люди отмечали советские праздники, хранили свои обычаи, верили, что придет, вернется вчерашнее.
В тот день, о котором сейчас повествуется, Ирина Федоровна принимала посетителей. Часам к десяти людская волна схлынула, и в маленьком кабинете (с окнами в глухой запущенный сад) стало совсем тихо. Ирина Федоровна читала дело.
В комнате что-то скрипнуло и тут же смолкло. Она подняла глаза и вздрогнула: перед ней стоял человек.
— А я вот любуюсь. Чистая у вас работа, — сказал пришедший и посмотрел в окно.
— Вы ко мне?
— К вам, товарищ судья!
«Он уже давно стоит здесь», — с тревогой подумала Ирина Федоровна, вглядываясь в пришедшего, и вдруг облегченно рассмеялась.
— Простите, я не узнала вас. Садитесь.
— Да нет уж. Постою.
Перед Ириной Федоровной стоял высокий, узкий в плечах мужчина лет 45. Это был Половчанов, весовщик 39 разъезда. Вчера он «тягался» по суду с колхозом «Вешний». Суд обязал Половчанова вернуть артели двух коров-ярославок, которых, как указывалось в решении, ответчик «загнал в свой двор во время эвакуации скота». Ирина Федоровна заметила тогда, как жестко полыхнули глаза ответчика. Теперь в них было другое чувство. Но какое?
— Вы принесли кассационную жалобу? — спросила Ирина Федоровна.
Половчанов помялся, потом нехотя, вялым движением полез в карман, но ничего не достал и, вынув пустую руку, усмехнулся.
— Принес-то принес… Да, может, так сгутаримся? Без кассации?..
— Давайте жалобу! — сухо сказала Данилова.
— Слушаюсь.
Передав бумаги, Половчанов с наигранным безразличием сунул руки в карман, усмехнулся.
— Это ложь! — спокойно сказала Данилова, прочитав приложенные к жалобе документы. — Да, да, ложь! Справка, утверждающая, что обе коровы принадлежат вам, подписана несуществующим лицом: Степанов убит немцами…
— Да? — удивился Половчанов.
— Это подлог!
— Так-то уж и подлог…
Половчанов с ленивой развальцей приблизился к Даниловой. Лицо его дрожало в усмешке.
— Хочешь, принесу хромовые сапожки. А? Чувал муки, грошей? Не хочешь?.. Ну, по рукам: любая половина. — Он замахнулся со всей руки: — Одна корова — твоя, другая — моя!
— Вы советский человек или вы… — отделяя слово от слова, заговорила Данилова, но, не докончив, крикнула в соседнюю комнату: — Маша!
Половчанов замер. Упираясь взглядом в распахнутую боковую дверь, он помешкал мгновение и, поняв, что в народном суде никого нет, подошел вплотную к Даниловой. Теперь они стояли лицом к лицу.
— Не пришлось бы покусать локти, мадам… — усмешка сбежала с его ярких губ, голос звучал глухо, придушенно. — Немцы снова вошли в Ростов. Слыхала, поди… Дай-то бог доберутся и до Георгиевской. Что тогда? — Он крутнул рукой вокруг шеи, будто захлестнул петлю, и, вздернув кулак, сам же ответил: — Вот что!
Ошеломленная происшедшим, она глядела на него, как смотрят в гневе на дикое, подлое, невероятное. И он дрогнул, но, дрогнув, усмехнулся, блеснув зубами, прикрыл свою мгновенную слабость. Но она успела увидеть эту слабость, поняла, что он одинок в этом своем холодном бешенстве — чужой, лишенный опоры в людях.
— Подлец! — крикнула она Половчанову и пошла к двери. — Ты не уйдешь отсюда, волк! Я буду кричать.
— Круто берете, мадам, — прищурился Половчанов и широко, яро двинулся к выходу. — А мы вот бочком. Вот этак… — И он действительно бочком перевалился через порожек. — До скорой встречи, мадам!
Захлопнулась дверь. Данилова уронила тяжкие, онемевшие руки. И тут же услышала шум автомобиля. Шум смолк под окном, и на пороге появился Елизарьев.
— Что с вами? — встревоженно спросил Елизарьев. — Вы кто? Судья?
— Ничего… — она отвернулась, стыдясь своей растерянности. — Почему вы не пришли сразу на мой крик?.. А еще офицер…
— Я не слышал вашего крика. Вы не кричали.
— Не кричала? — она помедлила, машинальным усталым движением поправила русую прядь. — Тогда извините. — И поглядела на него, будто только что увидела. — Извините. Мне было стыдно кричать…
Вызвав ординарца, Елизарьев распорядился догнать Половчанова, скрывшегося в зарослях сада на верховой лошади. Несколько успокоившись, Данилова присела на стул, боком к письменному столу, и стала рассказывать о случившемся. К концу ее рассказа вернулся ординарец и с унылым видом доложил Елизарьеву, что задержать беглеца не удалось.
Елизарьев быстро написал записку и, отправив с ней ординарца к Казаряну, объяснил Даниловой причину своего приезда. Предложение прочесть несколько докладов она приняла с охотой.
— Вот вам иллюстрирующий материал, — Елизарьев передал ей копию обвинительного заключения по делу Зонненберга и Мамчака. — Значит, докладов — три. Прочесть их — сегодня. Населенные пункты: Медвежий Лог, северный его сосед — хутор Голубец и поселок 39 разъезда. Кстати, о поселке… Может, заменить его другим пунктом?
— Вы имеете в виду Половчанова?
— Я имею в виду опасность встречи с Половчановым, если мы его не найдем.
— Я поеду на разъезд. Такие, как Половчанов, приходят с войной и уходят с войной.
— Мы дадим вам провожатого.
— Человека с ружьем? Вы шутите, товарищ майор.
Настоящий судья
От предстоящего суда Данилова ждала наглядных уроков: ее опыт был мал и нетверд.
К месту процесса она пришла, когда уже все сидели. Людская махина, широко разметнувшаяся между высоченными древними тополями, будто по натянутой бичеве, была разделена на два стана: справа от узкого прохода — тысячи солдат и офицеров, слева — сгрудившиеся толпы хуторян, станичников, пестрый разлив косынок. Правда, кое-где в притихших девичьих цветниках зеленели группами выцветшие солдатские гимнастерки.
В девять тридцать у трех кумачовых столиков появился сияющий пуговицами лейтенант Петров. Он принял положение «смирно» и зычным парадным голосом подал торжественную команду:
— Суд идет! Прошу встать!
После того, как состав суда и стороны заняли свои места, из маленького домика, красневшего в просвете тополей высокой черепичной шапкой, были доставлены подсудимые.
Зонненберга первым допрашивал Казарян. Он начал с уточнения биографических сведений.
— Вы уже говорили о своей принадлежности к СА. Когда вы вступили в СА: до гитлеровского переворота или после?
— До. В 1924 году.
— Главные цели СА в то время?
— Обычные. СА — штурмовые отряды партии. Отсюда — и цели.
— Отряды или армия?
— Хм… — заколебался Зонненберг. — Это частная армия, если хотите. До прихода к власти мы занимались солдатской гимнастикой, ну… упражнениями на рапирах, воспитывали военный этикет, шаг, осанку.
— Не будем отклоняться. Что такое СА? Частная армия или политические войска партии?
— Политические войска, гражданин обвинитель… — подтвердил после некоторой заминки Зонненберг.
— Цель этих войск?
— Устранение политических противников.
— Только ли? А террор народа? Внушение страха и трепета? Разве страх Германии — это не лестница, по которой поднялся Гитлер?
Зонненберг наклонил голову: он согласен.
В первую мировую войну поспешно испеченный офицер вильгельмовской армии фон Зонненберг был пленен русскими. После революции принял советское подданство, но «поскандалил с большевиками», дрался на
