густой серебряный бобрик Кормщикова. Генерал стоял у окна с Казаряном. Голосов их почти не было слышно, но по тому напряжению, которое здесь господствовало, можно было понять, что происходил важный и трудный разговор. При появлении Елизарьева Кормщиков пошел к нему навстречу.
— Слыхали последнюю новость? — спросил он, принимая в свои ладони его руку.
— О наступлении немцев под Ростовом, товарищ генерал?
— Вот, вот… Прошу, товарищи!.. — Кормщиков показал рукой на два стула, стоявшие у приставного столика, и, когда все уселись, повернулся к Елизарьеву: — Обстановка чрезвычайна. Казарян считает, что трибунал должен форсировать дело Мамчака…
— Не вижу связи, товарищ генерал.
— Связь очевидна. Дело Мамчака предполагалось слушать в Георгиевской. Пока это возможно. Но уже через два-три дня мы можем оказаться и горячем деле… Судить надо здесь. Тут его жертвы. Только здесь и только завтра…
— Эта возможность не потеряна, товарищ генерал. Дело Мамчака может быть доследовано сегодня же.
— Да? По словам подполковника, вы назадавали ему прорву загадок и ребусов.
— Пусть тогда пишет протест… Если трибунал фронта согласится с прокурором, наше определение будет отменено через семь-восемь часов.
— А если не согласится?
— Тогда прокурор сделает то, что мы требуем.
— И догонит нас под Ростовом, — генерал улыбнулся. — Кстати, что требуют судьи?
— Полноты картины — и только. Недопеченный пирог, как известно, нуждается…
Сосредоточенно молчавший до этого Казарян поднял голову и глухо кинул:
— Не слишком ли хлесткое сравнение!
Член военного совета молча постучал карандашом по крышке портсигара.
— Давайте проясним наши цели, — хмурясь сказал он. — Ни отменять, ни изменять судебного решения нам не дано. Понуждать Казаряна думать не так, как он думает, я не намерен. Но хотел бы знать, как форсировать дело. Кому помочь, чем помочь… Кстати, чего требуют судьи, товарищ Елизарьев?
— Мамчак — военный преступник. К делу необходимо приобщить акт чрезвычайной комиссии.
— Приобщить акт? — удивился Кормщиков. — А сами?
Елизарьев ответил, что это не единственное требование суда. По выводам обвинительного заключения, Мамчак участвовал в трех массовых расстрелах. Два злодеяния подтверждены, обвинение же в третьем, наиболее тяжком по последствиям и роли Мамчака, опирается на шаткие доказательства. Мамчак эти доказательства оспаривает. Необходимо допросить двух хуторян с Весеннего. Это два брата. По словам свидетельницы Павловой, Мамчак убивал их, но не убил. Они оказались живыми среди мертвых.
— И это тоже не в ваших возможностях? — спросил член военного совета и придвинул к себе карту-миллионку. — Весенний, Весенний…
— Судебного следствия здесь недостаточно. Мы не знаем, кто эти братья. Их надо установить.
— Продолжайте.
Елизарьев изложил третий аргумент. К следственному производству приобщен орден Славы III степени, изъятый у обвиняемого при аресте. Мамчак утверждает, что этот орден вручил ему батька Гай — «построил в лесу партизанский войсковой круг, выкликнул по бумажке, расцеловал». По выводам же следствия, орден не может принадлежать ему. Кто прав? Необходимо допросить солдата Алексеева, служившего с обвиняемым в отряде Гая. Доставка Алексеева в суд невозможна: он ранен и находится на излечении в медсанбате Н-ской дивизии.
— Как вы сказали, майор?.. Алексеев? — генерал размашистым почерком поставил на листке несколько слов, крутнул ручку аппарата.
— Свяжитесь с Фиалкой. Выясните, может ли быть доставлен ко мне солдат Алексеев… — и, повернувшись к Казаряну, спросил: — Что скажете, Вартан Вартанович?
— Могу ли я задать вопрос председателю трибунала? — в свою очередь спросил прокурор, обращаясь к Кормщикову.
— А как же… Пожалуйста.
— Простите за резкость, Корней Васильевич… — Казарян едва заметным извинительным движением наклонил к генералу свою красивую голову, но тотчас же перевел глаза на Елизарьева и жестко спросил: — Я хотел бы услышать — сволочь Мамчак или не сволочь?
— Наивный вопрос, — сухо ответил Елизарьев, глядя на генерала.
— Есть ли в деле доказательства обвинения: показании очевидцев, вещи, документы?..
— Да.
— Признает ли себя виновным Мамчак?
— В общей фразе — да.
— Смехотворная логика! Да, виновен, да, уличен, а судить нельзя, — прокурор громыхнул стулом и, пододвинувшись вперед, гневно выдохнул: — Фокус!
Генерал во второй раз постучал карандашом и, вызвав адъютанта, распорядился подготовить связной самолет. Прокурор недоуменными глазами проводил скрывшуюся в дверях широкую спину адъютанта.
— И что же главное? Главный пробел? — спросил Кормщиков Елизарьева.
— Отсутствие данных о том, с какими намерениями шел Мамчак в отряд батьки Гая.
— Шел как враг, — твердо вставил Казарян. — Змея меняет кожу, но она никогда не меняет своего сердца, говорят на Кавказе…
— Я сам люблю эту поговорку, Вартан, — задумчиво, негромким голосом ответил Елизарьев. — Но преступление, как известно, доказывается не готовыми изречениями, а фактами. И мы просим — докажите. Мамчак должен стоять перед судом как на вершине холма, видный каждому…
— Что еще? — тихо спросил Казарян.
— Полузнание подсудимого — это полуправда о преступлении.
Прокурор резко встал.
— Я начинаю думать… — заговорил он, четко выговаривая каждое слово, — я начинаю думать, что вы недостаточно заинтересованы…
— Подполковник! — Кормщиков отрывисто хлопнул ладонью по красному сукну и быстро поднялся. — Стыдитесь!.. — Он помолчал, упираясь в Казаряна тяжелым взглядом. — Надеюсь, вы найдете место и время, чтобы извиниться… Садитесь! — И, заметив, что Елизарьев тоже стоит с бескровно белым хмурым лицом, прибавил: — Садитесь и вы…
На столе тонко и настойчиво заныл полевой телефон. Кормщиков повторил в трубку несколько отрывистых «да», затем снова широко и размашисто поставил на листке пять-шесть слов и, кладя трубку, заговорил, обращаясь к Казаряну:
— Алексеев вторично оперирован. Допрашивать его можно только там. В медсанбате… Принимайте решение. Связной самолет готов, остается определить маршрут. Или вы полетите с протестом в трибунал фронта, или — сюда, — генерал взял карандаш и обвел квадратик на карте колечком, — хутор Весенний. А вот тут, в каких-то пяти километрах, — медсанбат… (На карте появилось еще колечко). Решайте.
— Я бы хотел соединиться со своим заместителем, товарищ генерал, — попросил Казарян.
— Что ж, прошу!.. — Кормщиков пододвинул телефон к Казаряну.
Казарян громко спросил в трубку:
— Городилов? Решение таково: протеста не приносить, доследование закончить в течение суток… Ну, что ж, оплакивать ваше убедительное сочинение будем после. Позвоните Захарьину — он допрашивает свидетеля, и — ко мне…
Простившись с Кормщиковым, Казарян быстро пересек террасу и, сбежав по сходцам во двор, направился к машине.
— Разворачивайся — и в прокуратуру. Поедешь навстречу Городилову, — кинул он водителю, но тотчас же поднял руку. На тротуарчике, тянувшемся под тополями, показался офицер. — Остановитесь! Кажется, он…
Похлопав себя по карманам, Казарян нашарил табак, закурил и, поймав у колена планшет, болтавшийся на тонком ремешке, достал тетрадь.
Подошел Городилов.
— Значит, ремонт, товарищ подполковник? — спросил он, снимая фуражку и обнажая потный блестящий лоб. — Я это о деле Мамчака.
Казарян писал, не поднимая головы.
— Не ремонт, а возведение скворечника. — Он с треском вырвал страничку, протянув ее Городилову. — Когда дом готов и
